2016 №19

1 клетка

Многие идут в зоопарк, чтобы покататься на пони и поесть мороженое. Но мне это казалось слишком несерьёзным. А я с детства был человеком основательным. И в зоопарке ценил прежде всего животных: оленей, лам и рыжих кенгуру. Тех существ, которых в обычной жизни можно увидеть лишь на экране телевизора да на фотографиях научно-популярных журналов. Иногда хорошие рисунки и фотографии животных встречаются в книгах. С них-то всё и началось.
Первые книги, написанные-нарисованные Чарушиным, попались мне в детском саду. За ними пришли Бианки, Сетон-Томпсон, Чаплина и Даррелл. Поэтому с малых лет душа моя набита оленями, ламами и рыжими кенгуру. Иногда сам удивляюсь, как в одной душе может поместиться так много? Однако стоит мне узнать, что, например, в амазонской сельве открыт новый вид лягушки, как и он немедленно помещается в мою душу.
Иногда бывает бум. Понятно, когда случается бум автомобильный. Бывает музыкальный бум. А я застал бум книг о животных. Все вдруг стали читать их, восхищаться ими, советовать друг другу их прочитать. Не читать Чаплину, Сетона-Томпсона и Даррелла могли себе позволить лишь те, кто никогда ничего не читал. Для остальных это было обязательно.
Появились люди, скопившие «всего Бианки» или «всего Даррелла». Впрочем, это были уже не люди. Сияющие ореолы горели над их головами! Знакомые на них готовы были молиться. Разумеется, за возможность почитать книги.
Тогда было, конечно, другое время. В то время книга была лучшим подарком. А что же сейчас лучший подарок? Неужели стиральный порошок? Почему-то ничего другого в голову не приходит. Забита она порошками, пористым шоколадом и бульонными кубиками.
Когда мне было семь лет, мама принесла книжку Сетона-Томпсона и сказала:
- Вот что тебе нужно!
Да, это было действительно нужно! Как воздух. С первых страниц я понял, что задыхаюсь среди бетонных коробок города, и что мне надо туда, в американские прерии и в амазонскую сельву. Каменные джунгли меня не устраивали, требовались настоящие.      
После этой книги я понял, что моё место рядом с бегущими через лес благородными оленями, в конце цепочки бредущих по горам лам. В крайнем случае, между пасущихся рыжих кенгуру.
Ночью в мой сон влетали калифорнийские кондоры, и снилась печальная вымершая птица додо. Во сне я бежал через влажный лес с черными, как каучук, туземцами и ловил какое-то непонятное животное. Иногда оно напоминало ламу, иногда оленя. А временами у него вырастали крупные кенгуриные ноги, на которых оно уносилось от меня к восходящему из-за края земли огромному солнцу. Я бежал к горизонту и, как ни удивительно, иногда добегал. Но солнце уже стояло высоко над головой.    
Главной целью моей жизни стало получить укус какого-нибудь мощного животного. Сошёл бы и красивый шрам на лице. Однако животные вокруг были слабые: какие-то кошки и какие-то собаки. Оставался один выход: устроиться в зоопарк.
Теперь, спустя много лет, я могу похвастать укусами самых разных животных. Думаю, что уже с этим набором я бы мог пользоваться не меньшей популярностью, чем бородатые женщины или человек, умеющий сворачиваться внутри полуметрового стеклянного куба.
Но тогда у меня этого набора не было.
В то время Ташкентский зоопарк находился в центре города. Это теперь он втиснут между двумя далёкими заводами и похож на взлётную полосу. Сейчас его посещают сотни людей, а тогда - тысячи! А что творилось на Первое мая! Из железных дудочек, брошенных в тот день детьми на дорожки зоопарка, можно было вылить самолет! А из целлофановых пакетиков - его пропеллеры. В том зоопарке была и прохладная тень от старых акаций и дорожки, посыпанные красным песком.  
Нынче в зоопарках стоят вольеры, а тогда были клетки. И при всём моём уважении к тому времени, нельзя сказать, что они создавали необходимые животным условия. Правде надо смотреть в лицо: они этих условий не создавали.
Тогда будто не понимали, что животное может жить без решёток. Звери вне клеток встречались вроде бы только на экранах телевизоров и были близки к мифическим животным. Однако толстые железные прутья уже многих смущали. Они мешали взгляду и неприятно делили фигуры животных на части. Из-за этого казалось, что звери подвергнуты четвертованию.    
В Европе животных издавна любят. Там это традиция. Поэтому европейские директора зоопарков, смущенные решётками, думали так: «Мы живём хорошо, а животные плохо. Надо чтоб и они жили хорошо!» И делали вольеры. У нас животных тоже любят, но наши директора думали иначе: «Плохо, конечно, животным. А кому сейчас хорошо?» И всё оставляли, как есть.
Многие отечественные зоопарки, чего уж правду скрывать, были похожи на коровники. А ведь коровники существуют не для того, чтобы там кого-то показывать. Они предназначены для получения молока. Смысл зоосадов иногда не улавливали, даже те, кто там работал. Им даже странно было думать над таким вопросом. Но хотя общая цель, к которой стремилось отечественное зоодело, находилась в тумане, конкретная, ясная задача у каждого смотрителя всё-таки была. «Главное, - как выразился один заведующий отделом одного зоопарка, - чтобы в клетке были видны следы метёлки». К этой мощной цели мы и стремилась всей страной.  
Но у меня была другая задача: непосредственный контакт с животным, причём, по возможности, диким. Поставив перед собой цель, я приступил к её достижению. Благо времени хватало - я только окончил седьмой класс, и впереди были каникулы, весёлые и яркие, как хан-атлас.
Лучше всего было, конечно, уехать в Африку, в кенийский национальный парк Найроби или на Мадагаскар. Однако по некоторым соображениям от этого пришлось отказаться. Я был готов к тому, чтобы добираться до нужного места пешком. Но моя мама не готова была меня отпустить. Оставался Ташкентский зоологический сад.
- Помнится, я ходила в кружок юннатов при зоопарке, - сказала мама.
- Чем же вы там занимались? - поинтересовался я.
- Кроликами, - ответила мама.
Кроликами! Я мог бы ими заниматься при одном условии. Если б у них была шея оленя, глаза ламы и ноги кенгуру. А у кроликов всё это отсутствовало. У них имелись одни уши. А я, как уже говорилось, с детства был личностью серьёзной.
«Коли уж идти в зоопарк, то на должность, - решил я. - Смотрителем тигров или слонов».
«Серьёзному человеку - основательное животное!» Таким был мой девиз.
Его могла бы прочитать в моих глазах кассирша в день, когда я пришёл устраиваться служителем в зоопарк. Но она считала, сколько я даю денег, и глаз моих не замечала.
У посетителей зоопарка в тот день было столько шариков, что было непонятно, почему они всем скопом куда-нибудь не улетели. Люди кидались то к клетке винторогих козлов, то к попугаям, то искали медведей. Почему-то им было необходимо всё это увидеть. И что же они хотели увидеть в клетке с надписью «Бурый медведь»? Не разочаровывались ли, встретив именно медведя?
Но я клеток не разглядывал. Хотя к ламам, оленям и рыжему кенгуру завернул.
Главное было встретить служителя. Я глядел в толпу, пытаясь различить в ней человека в спецовке, с метлой или с ведром. Но люди вокруг были одеты в платья, пиджаки и узбекские тёплые халаты чапаны.
В поисках спецовки и метлы я миновал загоны с копытными и стал спускаться к хищникам. Стену тигрятника украшал огромный плакат с тигром, закатившим от ярости глаза. Однако живых хищников трудно было разглядеть за наслоениями мощных прутьев. Иногда из тёмной глубины тигрятника раздавался подземный рык, и тогда казалось, что это рычит тигр с плаката.
С другой стороны дорожки располагался загон с бассейном: он вместе с бортами был утоплен в землю на потрясающую глубину. В нём купался слон, который с каждым купанием утапливал бассейн всё глубже.
Табличка на следующем загоне гласила «Гепард». За решёткой простиралась земля, крепко заросшая высокой жёлтой травой. Хотя это и напоминало африканскую саванну, гепарда среди травы заметно не было. Внезапно кусок «саванны» подпрыгнул над землей и, обернувшись большой поджарой кошкой, побежал вдоль сетки. Публика дружно ахнула.
Удивляясь столь совершенной маскировке, я обогнул загон и снова начал двигаться к центру зоосада. Слева и справа тянулись одинаковые клетки. Но животные в них были разными. Медведь превращался в гиену, гиена - в лису, а лиса - в песца.
Изумляясь подобному перевоплощению, я добрался до части зоопарка, которую населяли птицы.
Свернув в тесный проход между клетками, где плескались лебеди и утки, я увидел странный вольер. В нём стояла ванна. В ванной плавали льдины, в которые тыкала руками женщина, одетая в военную форму. Увиденное меня поразило.
Изучив вольер подробнее, я обнаружил калитку с надписью «Посторонним вход строго запрещён!» Мне стало понятно, что женщина в военной форме не посторонняя, и что ей разрешается стоять возле ванной и тыкать руками в льдины. А посторонний - это как раз я. И мне нельзя находиться возле ванны, а можно идти дальше и выходить из зоопарка.
Это меня категорически не устраивало, и я вошёл в калитку.
Бесшумно зайти не удалось, потому что калитка висела на одной петле. Женщина обратила ко мне лицо, и я увидел, что его покрывает макияж яркий, как боевая раскраска индейца. Глаза на лице я отыскал с трудом. По его сторонам болтались серьги таких размеров, что было непонятно, как человеческие уши могут вынести подобную тяжесть.
- Те чё? - спросила она.
Мне страшно захотелось ответить: «Ничё!» и уйти. Но я сдержался. Я понимал, что от того, как я поведу себя в этот момент, будет зависеть моя будущая карьера. И я спросил:
- Рабочие нужны?

2 клетка

Да именно так я и сказал:
- Рабочие нужны?
Этот вопрос в моих устах, видимо, звучал странно. Но пока женщина в военной форме соображала, что ответить, я придумал новый:
- Чего это у вас дверь такая кривая?
Дверь и рабочий, который может быть нужен, встретились в голове женщины и слились в нечто такое, что трудно охватить человеческим разумом. Она попыталась их разъединить, но дверь и рабочий превратились в единое целое. В рабочую дверь. А может, и в дверного рабочего.    
Внезапно, выхватив из ванны рыбу, женщина бросилась в дом, который как-то неожиданно обнаружился в конце вольера. Серьги в её ушах сверкали, как аварийные огни машины.
Я подошёл к ванне, поглядеть, много ли там ещё рыбы. Рыбы было полно. Минтай, закованный в ледяные прямоугольники, плавал по воде словно живой. Только голов у рыб не было. Льдины крутило течение.
Я отошёл и встал у калитки. Всё-таки я пока посторонний.
Женщина вышла во дворик и, не глядя на меня, снова начала тыкать руками в льдины. Разламывать их и доставать минтай.
Меня из головы она выкинула. Но калитка там, видимо, засела крепко.
- А не твое дело, какая у нас дверь кривая! - сказала вдруг женщина. - Ты ваще – посторонний!
Я хотел повторить вопрос про рабочего. Но говорить вроде было уже нечего. Какой же я рабочий, если посторонний? Надо было двигаться к выходу.
Однако тут во дворике появилось ещё одно лицо. И что меня удивило, лицо это было в шортах.
Оно медленно жевало огромный бутерброд, сделанный, видимо, сразу из целого батона, и разглядывало меня. Голову, где помещалось лицо, можно было приделать какому-нибудь ковбою с Дикого Запада. Нос у него был крючком, усы - орлом, подбородок - утёсом. Однако длинные волосы этой головы могли подойти и индейцу. Крошки сыпались с бутерброда на синюю футболку с надписью «Техас» и рисунком кактуса. Они скатывались по шортам и падали на шлёпанцы, которые в Средней Азии называют сланцами.
Я понял, что усатое лицо меня изучает. Видимо, оно разделило с женщиной её мысли: ей оставило соображение о двери, а на себя взяло размышления о рабочем.
Судя по всему, мысли в голове с крючковатым носом были крепко связаны с жеванием. Когда бутерброд жевался, оно размышляло, а когда он закончился, приняло решение.  
- Рабочие нам не нужны! - отрезал крючконосый.
Затем он по-ковбойски цыкнул зубом и подмигнул.
- А вот юннаты требуются. М-м?
«Юннаты? – досадливо подумал я. - Это что же, кролики? Длинные уши?»
- Это что, кролики? - спросил я.
- Почему кролики? – развёл руками «ковбой». - Это пеликаны, лебеди, цапли… и вот этот, который слева.
Я посмотрел налево. Там, за сеткой, продолжался ряд клеток, куда вклинивался дворик с домом. В первой из них, прямо на земле сидела чечевичного окраса хищная птица. Становилось неприятно оттого, что она сидит не на скале или дереве, как полагается хищникам, а на земле. Нахохлившись, птица смотрела на тонкую водяную струю в канальце, проходящем через клетку. Сразу вспомнилось стихотворение про вскормленного в неволе молодого орла.
Хоть я и считал себя человеком, поднаторевшим в определении птиц, видовую принадлежность чечевичного хищника мне установить не удалось. В конце концов, он был отнесён мною к коршунам. Потому что к ним я относил всех неизвестных мне птиц-хищников. Уж слишком не мощны были его лапы, и чересчур слаб клюв.
- Коршун? - небрежно поинтересовался я.
- Канюк, - ответил крючконосый и зевнул. - Ну так, м-м?
Я удивился, какой широкий смысловой спектр можно охватить простым мычанием.
Позже я узнал, что в арсенале крючконосого имеются также звуки «М-м!» и  «М-м-м…», которыми он мог заменить все слова русского языка.
- Только у нас это бесплатно, - как бы случайно произнёс рот под носом-крючком. - Энтузиазм. Понимаешь?
Я-то понимал. К тому моменту я научился разбираться не только в птицах. Я с ходу разобрался в этом человеке и ясно представлял, как в его воображении формируется мой облик, сгорбленный под тяжестью огромного мешка, например, с отрубями. По лицу человека в шортах было видно, что такие мысли ему приятны. Он смотрел на меня глазами голубыми, как озеро Рица, и ждал ответа. Он меня предупредил, и это снимало с него, как с нанимателя, какие-либо обязательства по отношению ко мне. В обмен на возможность входить в калитку я получал длительные часы уборки, перетаскивание тяжелых грузов и стояние в холодной воде бассейнов. То есть всё, что связано с понятием «юннат». Это был, как принято говорить, момент истины.
«Кто же он? – думал про меня крючконосый. - Рабочий или юннат? М-м?»
«Кто же я? - соображал я. - Неужели юннат?»
В этот момент моя мечта могла повернуть свою изящную шею к невидимому горизонту, мигнуть чёрными глазами и унестись от меня на огромных ногах. Нужно было жертвовать самолюбием.
И Я КИВНУЛ.        
Древние говорили, что лучшие дела творятся в бескорыстном устремлении.
Я желал, чтобы дела мои были хороши, и потому устремился бесплатно. Но тогда я ещё не знал, до каких высот и глубин дойдёт мой энтузиазм.
Лёгким движением головы я закабалил себя, если не на всю жизнь, то на длительную её часть.
Теперь в звуках, которые издавала крючконосая голова, слышалось торжество.
- М-м!!!
Лицо в шортах упёрло руки в голубые бока, отчего кактус на груди сморщился, и явно стало прикидывать, сколько килограмм я смогу унести зараз. Видимо, решив, что зараз я справлюсь с большим количеством килограммов, усач протянул в моём направлении руку и сказал:
- Сергей!
С минуту он стоял на крыльце с протянутой рукой, как памятник Ленину. Наконец я сообразил, что нужно подойти. Преодолев отделявшее нас расстояние, я пожал руку.
- Cтанислав.
Мне очень хотелось добавить «Владимирович», но я сдержался.
Наступила пауза. Чтобы её заполнить, мы стали смотреть внутрь затянутого сеткой ящика, что стоял во дворе. Там суетливо прыгал и пытался разглядеть мир сквозь мелкую сетку облезлый бесхвостый грач. Из-под ящика торчал арсенал старых лопат, грабель и кетменей. Он был похож на набор для гольфа, которым часто пользовался некий сказочный великан.
- Ну, пойдем, - наконец сказал Сергей и добавил. - Будем делать кормление!

3 клетка

«Будем делать кормление?» - удивился я и вслед за Сергеем вошёл в дом.
За порогом я попал в облако белого пара. Он поднимался от громадного бака, который размерами мог поспорить с пароходной трубой. Но стоял он не на корабле, а на грязной газовой плите, которую, очевидно, не мыли со дня производства.
Кастрюля-труба обдала меня влажным горячим дыханием, и я ощутил сложную смесь ароматов, где солировала свекла и морковь, а также угадывались пшено, мясо и сохнущие на верёвочке носки.
Напротив входа тянулся длинный деревянный ларь, похожий на сказочный сундук с приданым. Его древняя крышка была откинута, и виднелись отделения, наполненные кукурузой, пшеном и прочим, что называют странным словосочетанием «сыпучие тела».
Слева от двери стоял громадный кухонный стол. Он был покрыт матовым железом и напоминал хоккейное ледяное поле. Только вместо игроков с клюшками на нём расположились ножи, тёрки и тазики. Место арбитра занимала видавшая виды мясорубка.
Внутреннее пространство дома простиралось влево и вправо неожиданно далеко. Снаружи к зданию примыкала добрая половина клеток отдела. Помещение справа было отрезано от кухни решёткой и отводилось под зимники. Через небольшие окошки у пола они соединялись с летними выгулами. Время от времени за решёткой появлялась сумеречная фигура длинноногой птицы. Она делала несколько гвардейских шагов по зимнику и снова выбегала на улицу. Видно, натура у неё была беспокойная.
Мы с Сергеем направились в левое крыло, отданное под служебные помещения, и остановились перед двумя вёдрами. Над первым поднималась горка зерна с фрагментами тёртой свеклы и моркови. Они были похожи на красных и оранжевых червяков. Второе ведро наполнял обезглавленный серебристый минтай. Рыбьи хвосты торчали над краем ведра, как заводные ключи в огромном будильнике.  
Сергей кивнул на хвосты.  
- Бери рыбу!
Я отставил для равновесия левую руку, взял ведро в правую и всё же накренился под рыбьей тяжестью. Сергея такой энтузиазм обрадовал. Мой шеф понял, что со временем нагрузки можно будет значительно увеличить.
Он шагнул в тёмный угол и выхватил оттуда огромный сачок размером с гимнастический обруч. Его древко напоминало побывавшее не в одном турнире рыцарское копье, а зелёная сетка обруча - знамя некоего природолюбивого дворянского рода.  
Сергей стукнул древком в пол, словно вызывая на бой окрестных феодалов. От сетки поднялось облако мелкой ташкентской пыли и осело на наших головах. Рот под побелевшими усами произнёс:
- Будем делать кормление и ловление!
Моё сердце и без того колотившееся под тяжестью ведра забилось с нечеловеческой силой. Оно явно хотело выскочить из груди и убежать, чтобы не участвовать в непонятном ловлении.  
«Ничего, - думал я, - главное войти в клетку. Дальше будет проще».  
Свободной рукой Сергей подхватил ведро с мешанкой и прикрылся им, как щитом.
- М-м?
Я перевёл это как «Пошли?»
Мы снова оказались на крыльце. Теперь загоны с утками и голенастыми оказались слева, а грач в ящике и канюк - справа.
Сергей уже собирался открыть левую калитку, но вдруг снова обратил внимание на чечевичного хищника.
- Совсем забыл! Канюк не кормленный!                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                      
Сергей прислонил сачок к стене и поставил ведро на крыльцо. Я перекинул ведро в левую руку, а правую отставил в сторону.
- Мяса бы! – Сергей в задумчивости укусил усы.
Я уже понял, что он был человеком практическим. И голова у него работала, как надо.
«Зачем же мясо, - решила она, - если есть рыба!»
Сергей выхватил ржавый нож, который был вставлен в ячейки сетки, и отрезал кусок минтая.
Повертев его зачем-то пред лицом и даже понюхав, Сергей открыл дверь к чечевичному хищнику.
«Верно, - думал я, следя за его действиями, – главное, войти в клетку. А дальше, как по маслу».
Вдруг Сергей подскочил к птице, прижал её голову к земле и надавил коленом на чечевичную спину. Я глядел на это, разинув рот. Сергей завёл пальцы между челюстями хищника и принялся запихивать ему в глотку кусок рыбы.
Видимо, порция оказалась велика, и глотать её канюку было трудно. Я почти физически ощутил напряженность борьбы между птицей и человеком. Однако человек всё-таки сильнее. И канюку пришлось в этом убедиться.
- Ешь, ёлки зеленые! – Сергей, пыхтя, всунул кусок в такую глубину, из которой канюк вернуть его уже не смог.      
Схватив птицу за лапы, Сергей подтащил её к бассейну и влил в птичий рот немного воды. Канюк заглотал, и минтай пошёл по пищеводу. Процесс кормления поразил меня своей энергичностью.
Затем Сергей встал наизготовку и отбросил хищника, словно спортсмен, толкающий ядро. Канюк захватал лапами воздух, забил крыльями, но хватать было уже некого. Сергей вылетел во двор и с треском захлопнул расшатанную калитку.
Привалившись к ней снаружи, он некоторое время наблюдал, как канюк гневно танцует на мохнатых ногах боевой танец. Было видно, что он призывает Сергея сразиться в честном бою. Но дело было сделано.
Сергей повернул ко мне нос-крючок и спросил:
- Что главное в работе с опасными животными?
- Войти в клетку? – предположил я.
Сергей покачал головой.
- Вовремя из неё выйти!

4 клетка

Сергей подхватил ведро с мешанкой, сачок и толкнул ногой дверцу, ведущую к голенастым. Я двинулся следом и сразу остановился, увидев хозяина первой клетки. Опершись на одну лапу, как на сваю, а другую поджав к брюху, посреди бетонного канальца дремала африканская птица марабу.
При нашем появлении она открыла один глаз и стала следить за нами. Марабу был похож на деревянного идола, вырезанного диким африканским племенем. Лишь золотой глаз был живым, существующим будто отдельно от остального тела. Я с ужасом обнаружил, что изнутри клетки марабу кажется значительно больше, чем снаружи.  
В первую очередь обращал на себя внимание огромный клюв цвета моржового клыка. Он покоился в пышном пуховом воротнике птицы, словно меч в мягких ножнах. А ведь меч из ножен иногда вынимают! Например, чтобы сразить незваных гостей.
Клюв притягивал взгляд, и я уже ничего не видел, кроме этого белёсого клинка. Окружающий мир превратился в его сияние.
Близкое знакомство с марабу изменило ход моих мыслей.
- Какая птица в зоопарке самая опасная? – спросил я как бы между делом.
Сергей собирался войти в следующую клетку. Но мой вопрос заставил его остановиться и задуматься. Он вновь укусил усы, которые, очевидно, помогали ему сосредоточиться.
- Сложно сказать, - он взглянул сквозь сетку в следующий вольер.  
Там, нервно пританцовывая, ходила птица-секретарь. На её затылке волновались мягкие чёрные пучки. Казалось, что у неё за ушами заложены писарские перья. Глаза птицы глядели сквозь маску, вроде той, что носил знаменитый кино-разбойник Зорро. Только у птицы-секретаря она была оригинального жёлтого цвета. Глядя на длинные, короткопалые ноги, я вспомнил, что основной корм этой птицы - ядовитые змеи. Обнаружив их, она вот так начинает плясать вокруг, нанося удары ногами. И что самое жуткое, ей совершенно всё равно, ядовитых змей она ест или нет. В её желудке и те, и другие перевариваются с одинаковым успехом!              
Пожалуй, такими ногами можно забить и кого-нибудь значительно крупнее змеи. Например, юнната.
Я вспомнил совет Сергея о своевременном выходе из клетки. Мне захотелось немедленно ему последовать.
Сергей целую минуту глубокомысленно созерцал коленца, которые выкидывал пернатый Зорро. Видимо, набор опасных обитателей Птичьего отдела был велик. Наконец мой шеф ответил:
- Кто его знает! Может быть, Сашка-секретарь самый опасный, а может - марабу.
Повернувшись, Сергей также обозрел марабу.
- Хотя, может, и кондоры.
Кондоры! Тут же в памяти всплыла иллюстрация из романа «Дети капитана Гранта»: кондор несёт над горами мальчика. Этот мальчик был, кажется, моего возраста.
- Журавль у нас гад большой, - продолжал Сергей. - Так что сложно сказать!  
Мы вошли в следующую клетку. Сашка-секретарь ужасно вскрикнул и исчез в зимнике.  
Мы продолжали говорить про опасных птиц.
- Пеликаны клювом порезать могут. А лебедь-кликун - крылом ударить. Сложно сказать!
Я с оторопью понял, что ответить на мой вопрос действительно нелегко.
Мне вспомнилось, что ударом крыла лебедь-кликун убивает наповал лису. Раньше я как-то в этом сомневался. Но сейчас поверил бы, даже если б мне сказали, что он тем же способом убивает лося.
В следующую клетку я уже глядел выпученными глазами. Кто в ней? Разбойник-кондор или журавль-гад?
Но там суетливо крутилась россыпь черно-белых уток. Они были похожи на небольшие пароходы, которые то сталкивались друг с другом, то расплывались. Их красные лапы напоминали корабельные винты. Из клювов вырывалось шипение, сообщавшее о напряжённой работе двигателей. Над клювами торчали красные сигнальные наросты.
Особенно большими эти наросты были у одной почти белой утки. Они походили на колонию ракушек, облепившую судовой нос. Время от времени над головой утки, словно пар из трубы, поднимался белый боевой хохол.    
При нашем появлении «пароходы» запыхтели сильнее и стали двигаться к дальней от нас сетке: её можно было сравнить с морским горизонтом.
«Чем хороша утка, - подумал я, - так это тем, что она не опасная».
Сергей открыл новую дверь. Птичий отдел мне представился огромным лабиринтом клеток, к сердцу которого мы идем. А в конце, конечно, какая-нибудь гадость вроде Минотавра.
«Главное, - твердил я про себя, - вовремя отсюда убраться!»
Я уже собирался шагнуть в последнюю вольеру, когда меня ущипнули за ногу. Мои нервы не выдержали. Несмотря на тяжёлое ведро, я подпрыгнул, умудрившись сделать в воздухе поворот, и опустился лицом к нападавшему. У моих ног, словно закипающий чайник, булькала крупная, почти белая утка. Та самая, с гигантскими наростами на клюве. Хохол на её голове воинственно поднимался и опускался, призывая сородичей к атаке. Утка попятилась, высматривая наиболее уязвимое место. Затем снова запыхтела и, вытянув шею, ущипнула меня. Хотя я был в джинсах, боль оказалась нешуточной. Я вновь подпрыгнул и удивительным образом оказался в следующем вольере. Захлопнув дверь, я повернул к шефу своё, полагаю, очень побледневшее лицо.  
Однако Сергей будто не заметил этого трюка. Он продолжал обдумывать мой вопрос и вскоре пришёл к окончательному выводу.
- Но самый вредный, конечно, Сарданапал!
- Кто? – Я пытался отдышаться.
- Да мускусная утка! Которая у тебя за спиной!

5 клетка
    
Мы стояли у большого бассейна. Цементные берега извивались так причудливо, что его можно было принять за естественный пруд.
Поперёк бассейна, словно мост, лежало бревно. На нём сидели чёрные бакланы и озабоченно вертели головами, похожими на чайники. Они напоминали скворцов, отдыхающих на телеграфном проводе огромной толщины. Под раскрытыми клювами трепетали жёлтые кожаные мешки. Видимо, так бакланы боролись с жарой.
На дальнем берегу собралась толпа серых и белых пеликанов. Среди них переваливался на чёрных кривых лапах огромный лебедь-кликун. Тот самый, который крылом убивает лису.
Стая пеликанов беспокойно топталась на месте и не знала, куда идти: влево или вправо.
Сергей согнул руки в локтях и выставил вперёд сачок, примеряясь к носатой толпе. Я волновался не меньше пеликанов, хотя куда идти не сомневался: к выходу. Самый маленький пеликан был мне по пояс, а его клюв - длиннее моей руки.
- Так, - прошептал Сергей, – кормим потом. Сперва ловим розовых, затем кудрявых.
- Каких?
- Тех, которые серые. М-м?
Эти пеликаны были особенно крупны. Они обладали залихватскими кудрями, которые придавали им вид удалых деревенских парней. И мне предстояло лично убедиться в их разудалости.                
- Обходи вдоль забора. Только осторожно - они нервные.
«А я не нервный? - подумал я. - Ещё какой нервный!»
Но меня никто беречь не собирался.
Расставшись с ведром рыбы и таким образом оказавшись безоружным, я стал медленно обходить бассейн-пруд. Бакланы один за другим плюхались с бревна в воду, словно небольшие торпеды. Через несколько секунд они возникали на дальнем берегу и прятались за спины более крупных соседей.
Я перебрался через обширный пень и оказался на одном берегу с пеликанами. Ближайшие птицы приоткрыли крылья и, работая ими как локтями, попытались спрятаться вглубь толпы. Стая подалась в сторону Сергея. Он не двигался, стараясь прикинуться неживым предметом, вроде столба.            
Когда птицы приблизились на расстояние поражения, Сергей бросился вперёд и накрыл сачком ближайшую птицу. Она забилась в нём, как огромная белая бабочка.
Волна пеликанов в ужасе отхлынула. Но позади стоял я. Ударившись о моё присутствие, волна разбилась на мелкие ручейки. Они обежали озеро и на противоположном берегу вновь собрались в толпу. Птицы в негодовании трясли розовыми и жёлтыми кожаными мешками. Лебедь-кликун молотил крыльями, видимо, желая убить какую-нибудь лису.
В это время у выхода кипела битва. Сачок в разных направлениях пронзал клюв, похожий на меч, искавший тело врага. Сергей навалился на пеликана сверху и стал похож на Георгия Победоносца, поражающего дракона. Только оружием моего шефа было не копьё, а собственное колено. Им он ловко прижал птицу к земле. Позже я узнал, что этот, лично им разработанный метод, широко применяется в отделе. Сергей владел коленом виртуозно! Думаю, что если бы понадобилось, Сергей бы и слона прижал так, что тот бы не пикнул.
Наконец шефу удалось схватить пеликаний клюв.
- М-м! - прохрипел Сергей, и я понял, что это означает «Сюда!»
Пеликан смотрел сквозь сетку злым желтым глазом и, видимо, от ярости, громко хрюкал.
Сергей ухитрился вынуть пеликана из сачка, не поднимая колена. Носач упёрся в землю крыльями, и Сергей, сидя на его хребте, стал качаться из стороны в сторону, как всадник на лошади.  
- Достань ножницы из заднего кармана!
Я обогнул борющуюся группу и вынул ножницы из шорт шефа. Сзади человек и пеликан представлялись чем-то целым, вроде раненого сирина, который пытается взлететь. Вокруг поднимались столбы пыли.
Сергей облизал пересохшие губы.
- Оттяни правое крыло!
Я в нерешительности посмотрел на мощное крыло и также облизал губы. Затем, глубоко вздохнув, схватил белые перья. Под ними я почувствовал лёгкие кости и очень крепкие мышцы. Я боязливо раскрыл крыло. Оно оказалось невероятного размера.  
Пока я примерялся, какую часть пеликана отрезать, он вырвал крыло из моих рук и нанёс удар. Бассейн унёсся вдаль, а дверь загона наоборот резко приблизилась. Я обнаружил, что сижу на земле метрах в трёх от пеликана. Разъярённый насилием, он отталкивался крыльями от земли и медленно поворачивался вокруг своей оси. Сидя на нём, поворачивался и Сергей.
Я огляделся в поисках ножниц. Их лезвия блеснули возле растущей в загоне акации.
Я бросился к ножницам. Кисти рук болели так, словно по ним треснули молотком. Вернувшись к Сергею, я увидел, что его вспотевшее лицо и футболку покрывает слой пыли. Мой шеф стал похож на африканского шамана, который гадает на живом пеликане.
- Где ты, ёлки зелёные?!
- Я, ёлки зелёные, тут!
- Хватай крыло!
Я глубоко вдохнул, но мои лёгкие наполнились пылью. Я закашлялся.
Поняв, что толку от меня не добьёшься, Сергей сам развернул крыло, продолжая удерживать пеликана коленом. Подавив кашель, я бросился на помощь. Маховые перья под моими пальцами изогнулись в разные стороны. Пернатое затихло. Уж если один человек сильнее пеликана, то два - тем более.
- Режь остовы! Только старайся не захватить чёрное.
Остовы - стержни перьев. В белой части просто роговой слой, а там где чёрное - кровь. Важно резать выше этого раздела.
Первое перо упало на землю и, подхваченное ветром, унеслось к носатой толпе. Пеликаны в ужасе шарахнулись в сторону.
Ощущая губами стекающий со лба пот, я резал перья. Под лезвиями ножниц крыло превращалось из чудесного средства полёта в культю. Но по-другому нельзя. Улетят пеликаны! У вольера-то потолка нет.
Добравшись до конца крыла, я стал глядеть в оба. Не хотел снова получить по рукам, когда Сергей отпустит птицу. Однако едва шеф слез с пеликана, тот махнул в мою сторону и по рукам я всё-таки получил.
Потом наша работа стала напоминать конвейер. Сергей ловил и прижимал коленом, а я оттягивал крыло и резал. Сергей ловил, я резал.  
«Обработанных» птиц мы сажали в зимник, чтобы не спутать с ещё не подрезанными и чтобы не ловить одних и тех же два раза.  
Когда в вольере остался последний пеликан, нас уже было трудно узнать. Покрытые пылью и прилипшими перьями, мы напоминали индейцев, вышедших на тропу войны. Одно перо в волосах моего шефа было особенно крупным, и потому он мог сойти за вождя.  
Последний кудрявый пеликан оказался огромен. Он целился в нас клювом и грозно хрюкал, предупреждая, что с ним шутки плохи, и что прижимать себя коленом он кому попало не даст.
- Так, - прохрипел Сергей. - М-м!
Я понял, что это значит «Гони!»
В который раз я перебрался через пень и стал махать руками, подсказывая пеликану нужное направление. Со стороны могло показаться, что я пытаюсь разговаривать с ним на языке глухонемых.  
- Чего ты, ёлки зелёные! – раздражённо закричал Сергей. - Гони!!!
«Так он же нервный, - подумал я. - Надо осторожнее».  
Впрочем, мой шеф сейчас выглядел куда более неуравновешенным, поэтому я погнал пеликана, выполняя приказание.  
Вдруг он взмахнул громадными крыльями, отделился от земли и полетел вдоль сетки.
- Га-ад! - завопил Сергей и ринулся в погоню, размахивая огромным сачком.
Идея подрезания крыльев пришла шефу вовремя. Ещё день-два и разлетелись бы наши пеликаны по всему Ташкенту.
Тем временем пеликан «наматывал» круги, а за ним с проклятиями носился Сергей.
За время жизни в зоопарке пеликан отвык от полётов. Он врезался в угол дома и рухнул под ноги своего преследователя. Через несколько минут подрезанный пеликан, свободный, но обессиленный лежал у входа в зимник. Идти внутрь он не хотел.
«Я же последний, – наверное, думал он. – Можно всех выпускать и кормить».  
Сергей немного подождал, а потом закричал:
- Пошёл!!!
Пеликан в ужасе хрюкнул и скрылся в зимнике. Сергей с грохотом захлопнул дверцу.
- Разве вы не говорили, что с пеликанами нужно обращаться бережно?
Шеф отмахнулся сачком.
- Да что с ними будет? Их палкой не убьешь!

6 клетка

На следующее утро без пяти девять я ждал Сергея у кривой калитки, собираясь начать второй рабочий день. Это утро звенело не обычными птичьими голосами. Вместо скворцов, воробьёв и чёрных дроздов кричали журавли и попугаи. Пеликаны хрюкали, как испорченные саксофоны. Из-за рядов с утками и лебедями громогласно мяукал павлин. Строгие фазаны неодобрительно клекотали. Чайки надрывались от хохота.
«Над кем они смеются? – думал я. - Не надо мной ли?»
От клеток с бассейнами веяло свежестью. Из-за ближайшей сетки на меня подозрительно посматривал марабу. Мол, чего тут стоишь? Заходи в дверь или проходи мимо!
Вдруг чайки снова взорвались хохотом. Я вздрогнул и оглянулся.
К калитке приближались ослепительно голубые джинсы, на которых блестела серебристая пряжка ремня. Над джинсами помахивала рукавами белая рубашка с прозрачным узором, похожим на денежные водяные знаки. Лакированные чёрные туфли соединялись с джинсами посредством красных носков. Когда всё это неожиданное для зоопарка великолепие подошло ближе, я увидел, что внутри находится Сергей. Раньше я думал, что так одеваются только мафиози. Оказалось, что рабочие зоопарка могут одеваться не хуже.
Рукав рубашки хрустнул, как накрахмаленный: Сергей подал мне руку.
- Пришёл?
Я подумал, что бы ответить пооригинальнее? Но ничего особенного не придумал.
- Пришёл.
Сергей укусил усы и хлопнул меня по спине.                      
- Молодец!
Меня обдало запахом дорогого одеколона.
- Пошли! - шеф открыл калитку.
Вдруг он обернулся и сказал:
- У меня сегодня важная встреча! Поэтому всё делаем быстро!
Сергей был не просто служителем. Его правильней было бы назвать служитель-предприниматель. Одновременно со службой в зоопарке он пытался наладить бизнес, который был бы связан с животными и, разумеется, приносил бы доход. Но такой бизнес у Сергея никак не получался. Он или приносил доход, или был связан с животными. Объединить эти два условия пока не удавалось.
Мы вошли в дом, и Сергей отправился в раздевалку.
Я внимательно оглядел помещение. Всё-таки удивительный это был дом! Да и не дом вовсе. Здесь когда-то жили конюхи брата Николая Второго, Великого князя Константина. По каким-то причинам он был отправлен в Туркестан и поселился в Ташкенте. Здесь Великий князь построил себе резиденцию и конюшню. После революции резиденция превратилась в Дом пионеров, а конюшня - в зоопарк.
Пока Сергей переодевался, я прикидывал, что и как мы будем делать. Сначала, конечно, накормим фламинго. Они - самые нежные из наших подопечных, поэтому ими надо заняться в первую очередь. Затем приготовим мешанку для водоплавающих. А на закуску что-нибудь несложное. Ведь Сергей спешит и вряд ли станет браться за трудные дела. Заштопаем где-нибудь сетку или сходим за продуктами на склад. Ну да, скорее всего именно так.
Тут Сергей вышел из раздевалки. На нём были вчерашние шорты и футболка с кактусом. Он посмотрел на меня строго и сказал:
- Пойдем чистить канализацию!

7 клетка
          
Такой поворот меня изумил. Только что была белая рубашка и лакированные туфли, а теперь невесть откуда выплыла канализация. Я понял, что в зоопарке нужно привыкать к сюрпризам.
Во дворике Сергей вооружился арматуриной неимоверной длины. Озабоченно поглядывая назад, чтобы ею что-нибудь не зацепить, он вышел за калитку. Я шагал следом и слушал грохот железяки по асфальту. Вокруг испуганно вопили птицы.
Мы остановились у крышки люка перед вольером с павлинами. Сергей бросил железяку, и она с грохотом запрыгала по земле. Пара подошедших к сетке павлинов в панике взмыла под потолок. И они правильно сделали. Смотреть в предстоящем деле было не на что.
Шеф поставил ноги по краям люка, как штангист, который собирается выжать рекордный вес. Поддев чугунный край арматуриной, Сергей ухватил крышку за ржавые края и, неимоверно покраснев, сдвинул в сторону. Нам открылась дыра в самое сердце земли, где, возможно, трудились гномы.
С усилием выпрямившись, Сергей принялся вытирать о майку пожелтевшие ладони и как-то оценивающе глядеть на меня. Я понял: прикидывает, не смог бы я слазить вниз вместо него.
На моё счастье шеф пришел к отрицательному выводу.
Сергей глубоко вздохнул, стараясь набрать в лёгкие побольше свежего воздуха и начал спуск под землю.
Некоторое время из черной дыры доносилось только шуршание и постукивание.
Вдруг раздался громкий всплеск. Затем послышалось:
- Ёлки зелёные!
Я уловил натужный скрип, какой бывает, когда кто-то поворачивает заржавевший вентиль.
- Давай проволоку! М-м?
Не сразу я понял, что «проволокой» Сергей называет арматурину. Я схватил её и стал осторожно опускать вниз, стараясь не задеть шефа.
- Осторожнее! - предупредил подземный голос, и я стал перебирать руками ещё медленнее. Наконец Сергей «принял» железяку.
Я опустил голову в люк и, немного привыкнув к темноте, увидел, что шеф запихивает «проволоку» в какую-то чёрную дыру. Он напоминал трубочиста, который чистит дымоходы подземной страны. Сергей долго ворочал арматурой, стараясь пробить засор.
Очевидно, «пробка» находилась далеко: сначала в трубе скрылась железяка, а затем и рука шефа по самое плечо. Но этого оказалось недостаточно: он встал на колени, будто собирался вознести молитву подземным духам. Подобный героизм меня потряс.
Вероятно, духи Сергея услышали: в следующий миг он пробил засор. Тёмный напор ударил шефа в лицо, стал заливать плечи и грудь, пока Сергей извлекал арматуру из отверстия.  
- А-а-а!!!  
Шахта многократно усилила этот вопль, заставив вздрогнуть всех гномов.
Я еле увернулся от вылетевшей из шахты арматуры. Она снова запрыгала по асфальту, словно выброшенная на берег рыба. Павлины заорали в глубине клетки. Затем из люка вылез абсолютно коричневый человек. Запах, который он распространял, никак нельзя было приписать одеколону.  
Коричневый человек долго и мучительно распрямлялся. Скрестив руки на груди, он снял майку. Отжимая её, Сергей сказал:
- Вот так! Коли уж работаешь с животными, себя не жалей!
Он назидательно покачал коричневым пальцем.
- Понял?
- Понял.
- Тогда тащи крышку люка!

8 клетка

Вернувшись в бывший дом княжеских конюхов, Сергей скрылся в раздевалке. Когда он появился снова, на нём была не синяя футболка, а чёрная. Но название далёкого американского штата имелось и тут. Видимо, Сергей владел набором техасских маек.
Шеф озабоченно кусал усы, решая, как быстрее выполнить служебные обязанности и не опоздать на важную встречу.
Он взял со стола громадный таз, дно которого было испещрено ржавыми точками, и сунул мне в руки.
- Набирай комбикорм!
Я кинулся исполнять команду, но потом приостановился и с удивлением спросил.
- Чего набирать?
В природе фламинго питаются исключительно рачком. Они процеживают его через роговые пластинки клюва. Как фламинго будут жевать этот самый комбикорм, я не представлял.
Сергей доставал овощи из горячей кастрюли. Он тыкал ножом в варёную морковь и свеклу: достаточно ли они варёные?
- Давай быстрее. В ларе, в крайнем ящике.
Я взял совок и зачерпнул нечто очень лёгкое и сухое. Высыпал это в таз. Туда же Сергей опрокинул разваренную морковь. Белый пар скрыл от меня нижнюю часть шефа. Он стал похож на джинна.  
- Теперь сходи на улицу, принеси из ванной хлеб.
Я бросился выполнять приказ, но снова удивлённо застыл.
- А что делает хлеб в ванной?
Но Сергей уже махал полотенцем над горячими кастрюлями. Я пожал плечами и выбежал во двор. Там, в пожелтевшей ванне, выставив из воды округлые верхние корки, плавали буханки чёрного хлеба, похожие на горбуш. Я выловил две. Разбухнув от влаги, они оказались очень тяжёлыми. Стараясь не залить себя стекающими струями, я отнёс улов Сергею.
- Кидай в таз!
Я послушно бросил буханки. Они разломились и выстрелили фонтанами воды. Под хлебом, выставив кости, лежали куски варёного минтая и варёные яйца с треснувшей скорлупой.
Богатство рациона фламинго меня изумило.
Вдруг раздался грохот кастрюли и вопль, похожий на крик филина, который часто используют в приключенческом кино.
Оставляя паровой шлейф, Сергей кинулся во двор и сунул обожжённый палец в воду. Торопливость при работе с горячими предметами оборачивалась травмами.
Вернувшись к плите, шеф обхватил кастрюлю грязным полотенцем и опрокинул над мешанкой. На корм хлынула драконья кровь, посыпались драконовы сердца. Это была свекла.
Сергей сунул в таз руки и принялся месить содержимое. Теперь он стал похож на пекаря, решившего выпечь невероятный пирог.        
Вообще-то, овощи и яйца следовало провернуть на мясорубке. Но Сергей торопился: вечером важная встреча!
- И так сожрут!  
Шеф вынул из таза красные руки и понюхал мешанку. Нос-крючок шумно засопел.  
- Ложку соли!
Мне показалось, что Сергей шутит. Я вгляделся в его лицо, пытаясь различить улыбку. Но шеф сохранял серьёзность. Мол, какие могут быть шутки, если вечером встреча?
Что ж, соль, так соль.
Я зачерпнул её ложкой и высыпал в мешанку.
Сергей задвигал в тазу руками, после опять понюхал. Его лицо по-прежнему было недовольным: недоставало ещё чего-то.
Шеф направился к мешку гигантских размеров. Одной рукой он зажал нос, а другой развязал матерчатое горло. Затем взял совок и осторожно погрузил в мешок.
Совок возвращался на свет очень медленно, как всплывающая из глубин подводная лодка. Наконец я увидел горку рыжих полупрозрачных тел. Это был сушёный рачок гаммарус. Аквариумисты ещё называют его мормышем. Держа совок как можно дальше от себя, Сергей медленно, с какой-то торжественностью, пронёс его через кухню и с величайшей предосторожностью высыпал в таз. Всё это напоминало отрывок современного, не очень понятного балета.  
Шеф отбежал от мешанки и только тогда задышал. Глаза у него были выпучены и слезились.
Он снова помесил корм и перелил его в пару мелких, но широких алюминиевых кормушек. Сергей поднял ту, что побольше, и глазами показал на меньшую. Я послушно поднял кормушку. При этом я почувствовал мышцы, о существовании которых и не подозревал.
Кормушка напоминала гигантскую супницу, где плескались широкие, почти морские, волны. При моём перемещении они прибоем обрушивались на алюминиевые берега и грозили разлиться по служебному помещению.  
Мелкими шажками мы прошли левое крыло дома и выбрели на улицу: странный балет продолжался. Посетители глядели на нас во все глаза.
С этой стороны дома располагались маленькие клетки с совами, загоны со страусами и фламинго.
Розовые птицы с кривыми клювами бродили по чёрной жиже. Фламинго и грязь - вот всё, что было в последнем нашем загоне. Не раз я слышал, как посетители ругали служителей за нечистоту. В ответ приходилось объяснять, что грязь этим птицам необходима. Без неё нежные лапы потрескаются и воспалятся.
Сергей в несколько неожиданном «па» пнул калитку, и мы зачмокали по жиже.    
Фламинго, волнуясь и трубя, отхлынули к сетке. Сергей опустил кормушку в географическом центре загона. Другую я поставил рядом.
Стараясь не потерять брод, мы покинули клетку.
Тут я задал давно беспокоивший меня вопрос:
- А правда, что в природе фламинго едят только рачков?
Сергей кивнул.
- Почему же мы даём его так мало?
Мой шеф сощурил глаза и оглушительно чихнул. Нос его покраснел и, кажется, слегка засветился.
- Потому что у меня на этого проклятого рачка аллергия!

9 клетка

Накормив фламинго, мы вернулись на кухню. Тут были почти все сотрудники отдела, и среди них та женщина в военных штанах. С нехорошим выражением лица она резала мясо огромным ножом. Её тяжёлые серьги качались, как маятники настенных часов.
- Для кого мясо режут? - поинтересовался я.
- Тетерина страусов кормит, - объяснил Сергей.
Я обалдел.
- Мясом страусов?
- Надо же им что-то кроме пшённой каши есть!
- Пшённой каши? - совсем смутился я. - Они разве в природе кашу едят?
Тетерина услышала разговор. Слух у неё вопреки фамилии был острейший.
- Не знаю, как в природе, а у нас чё дадут, то и жрут. Понял?
- Понял он, понял, - лениво ответил Сергей.
Тетерина свалила нарезанное мясо в кривую кастрюлю, взяла её в руки и подошла ко мне. Зрачки её были черны, как дула пистолетов. В любой момент они могли выстрелить.
- А то смотри, если не понял! – Тетерина неожиданно сильно ткнула в меня кастрюлей.
Грудь моя слиплась со спиной. Я пытался разорвать это соединение вздохом, но ничего не получалось. Я удивился, как человек может так долго жить без воздуха? Наконец он со свистом ворвался в лёгкие. Грудь и спина разъединились. Я облокотился о стол.
Тетерина скрылась в левом крыле, где был проход к страусам.
Сергей посмотрел ей вслед.
- Ёлка зелёная!
Он подошёл ко мне и похлопал по спине.
- Ты пойми, она ёлка зеленая!
Шеф заглянул мне в лицо, пытаясь разобрать, понимаю ли я, кто такая Тетерина?
Я закашлял и кивнул, давая понять, что кто такая Тетерина, соображаю.
- Правильно, - похвалил Сергей. - Главное - понимать. А то иногда такие дубы встречаются. Ничего не понимают! М-м?
Пока мы разбирались, дуб я или нет, другие работники успели приготовить в гигантском тазу мешанку для уток-лебедей и разойтись по клеткам. В зоопарке наступил час кормления. Это единственное время, когда здесь царит тишина. Жевать и клевать животные умеют почти бесшумно.
Сергей поднял таз и высыпал остатки мешанки в ведро, где было написано «Пруд».
«Что за пруд? - пытался я сообразить сквозь ещё не выветрившийся туман в голове. - Это ведро, что ли, пруд?»
Мешанки оказалось много. Она возвышалась горкой над краем ведра. Сергей взял его и подошел ко мне.
- Ну как, брат-юннат, жив?
- Вроде бы.
- Тогда неси ведро!
От тяжести плечи мои распрямились, легкие расправились. Дышать стало легче.
- Куда идём?
Сергей огляделся, будто вспоминая, что мы должны сделать.
- Идем на Пруд! Уток кормить.  
Мы пересекли дворик с ванной и пошли между посетителями. Некоторые люди замечали ведро с надписью «Пруд» и на их лицах появлялось любопытство.
Дорога между клетками пролегала по склону. Увлекаемый ведром, я с трудом удерживался от того, чтобы на полной скорости побежать вниз. Наконец мы остановились у водной глади, блестевшей за невысоким чёрным забором.
- Понимаешь, - Сергей отворил калитку, - Тетерина - обычный человек. Таких в зоопарке большинство. Она раньше на фабрике фартуки шила, поэтому и работает, как рабочий на заводе. Без души. Оттарабанит своё, и домой. А ведь, чтоб с животными работать - душа нужна! Это тебе не фартуки шить!
Мы зашли в калитку.
-  Нужно постоянно быть рядом с животными: наблюдать, как они  принимают пищу, заносить в дневник особенности их поведения.
Я решил срочно завести дневник, чтобы заносить туда наблюдения за тем, как животные принимают пищу и как себя ведут.
- Если подходить к делу серьезно, то в зоопарке нужно работать без выходных и даже круглые сутки! Только тогда можно увидеть, чего животному не хватает!  
Я захотел подойти к делу серьезно и стал думать, что скажет мама, если я буду работать в зоопарке без выходных, а возможно, и круглые сутки.
Неожиданно водная поверхность передо мной разделилась надвое. Одна половина была круглой и лежала у ног, другая имела прямоугольную форму и находилась на возвышенности. Хотя водоёма было два, их в зоопарке объединяли общим словом «Пруд». Впрочем, это понятие такое ёмкое, что в нём хватило бы места ещё для какого-нибудь озерца.
Между верхней и нижней частями находился сложенный из камней водопад, откуда никакая вода, однако, не падала. Вместо воды с него свешивались бурые палки, падали скрюченные кулачки прошлогодних листьев. Правильной работе системы мешал затор. Видимо, водопад давно не чистили.
По берегу нижнего пруда двигалась толпа уток разных цветов и форм. Двигалась она так ловко, что умудрялась не выходить за пределы клочка земли, центр которого обозначала огромная кормушка. Это утиное сборище было похоже на разноцветные стёклышки калейдоскопа, которые то и дело складывались в новые узоры. Но если для получения калейдоскопического орнамента нужно вертеть трубу, то для создания новых утиных узоров никаких посторонних сил не требовалось. Птицами двигал голод.
Недолго думая, Сергей взял у меня ведро и опрокинул в кормушку.
Утки, едва не сбив нас, хлынули к мешанке. С удивлением я услышал, как они рычат друг на друга, хватая зерна и тёртые овощи. На дороге у таких уток стоять не следовало.
- Смотри! – Сергей ткнул пальцем в середину нижнего водоёма.
Там, на водяной ряби от лёгкого ветра, колебался большущий поплавок, верхушку которого украшали длинные чёрные перья. Он то откланялся влево, то забирал вправо. Казалось, что рыба в глубине трогает крючок, привязанный к странному поплавку.
Неожиданно поплавок перевернулся, и я увидел голову с потрясающе красным клювом. В центре клюва вздувалась огромная шишка, похожая на помидор.
- Пампасный нырок, - объяснил Сергей.
- Какой?
- Пампасный.
Я твердо знал, что пампасы - это сухие степи в Южной Америке и, значит, нырять там особенно негде.
- Где же он там плавает?
Шеф задумался. Пампасный нырок снова перевернулся, выставив хвост.
- Не знаю, так называется. Неужели там нет рек? Может, он в лужах ныряет? Или в каналах оросительных.
Обойдя скалящихся друг на друга уток, мы стали подниматься по склону, заросшему невысоким, но густым ивняком.
Солнце и голубое небо остались над нижней частью Пруда. Над нами небо было зелёное. Оно шевелило над головами узкими длинными листьями. Деревья будто хотели что-то нам рассказать, но вместо слов выходил только негромкий шелест.
Некоторые ветви свисали почти до травы. Их зелёные слепые пальцы осторожно двигались, как бы проверяя, далеко ли до земли? Она была рядом.
По склону мы вышли на другую сторону зарослей, где снова открылись солнце и светло-голубое небо. Только здесь его уже покрывали облака, лёгкие как тополиный пух.
Прямо под солнцем матово блестела квадратная кормушка. Чуть левее располагалась верхняя прямоугольная часть пруда, которую правильнее было назвать бассейном. Абсолютно гладкая поверхность воды сверкала, как металлическая крышка. В центре торчала изогнутая ручка, похожая на пластмассовую. Это был чёрный лебедь-шипун. Он зашипел, вздыбил перья на крыльях и направился к нам.
Сергей натренированным движением высыпал в кормушку остатки мешанки и перемахнул через ограду Пруда. Он вроде бы даже немного повисел над ней и лишь спустя пару мгновений опустился на дорожку для посетителей.
Тем временем лебедь приблизился настолько, что я различил его клюв, смахивающий на широкий красный нож, и багровые от ярости глаза.          
Я хотел понаблюдать за тем, как водоплавающее будет производить своё кормление, а потом записать увиденное в дневник. Но изогнутая вопросом лебединая шея будто бы спрашивала: «А по шее?»
Поэтому я тоже решил прыгнуть через забор и понаблюдать оттуда. Но Сергей уже бежал к отделу, потрясая пустым ведром.  
- Разве мы не будем смотреть, как птицы едят?
- Зачем? – отмахнулся Сергей. – Сожрут как-нибудь!

10 клетка

Когда мы вернулись во дворик с ванной, кормление животных закончилось. Работники домывали ведра, прибирались на кухне. Узбечка Гульнора откручивала от старого стола мясорубку.
Сергей вопросительно оглядел дворик и впился зубами в усы. Он кусал их так часто, что было непонятно, как он их до сих пор совсем не откусил.
- Где корм для мускусных уток? Когда я уходил, тазик стоял на столе!
Тазика действительно не было. Зато были хорошо видны возмущённые мускусные утки. Самая крупная, Сарданапал, со звоном грызла пустую кормушку.    
- Безобразие! Утки же голодные!
Не ограничившись порчей усов, Сергей взъерошил волосы.
Конечно, он мог сделать упрощённую мешанку. Для этого достаточно три раза зачерпнуть совком из разных отделений ларя. Но во-первых, Сергей не любил делать два раза одно и то же. А во-вторых, понимал, что если он не обратит внимания на пропажу и сделает новую мешанку, то тазики будут пропадать и впредь. И он внимание обратил.
- Гульнора Сабировна!
Узбечка отвинтила мясорубку и крепко в неё дунула. В воздухе повисло желтоватое облако перемолотого корма.
- Так нельзя относиться к животным! Вы меня понимаете?
- Понимаем, - кивнула Гульнора, вынимая из мясорубки винт и глядя сквозь неё на Сергея. - Твой мешанка под стола. Он мне рыбу молоть мешала.
Сергей недоверчиво заглянул под стол. Там и правда стоял тазик с кормом.
Другой бы извинился, сказал: «Кечерасан, Гуль-опа!» Да не таков был мой шеф.
- Специально спрятала! – проворчал он. - Чтобы нервы потрепать!
Сергей повернулся ко мне.
- Знает, что за животных переживаю, и прячет!
Он сел на крыльцо. Видимо, нервы у него и вправду никуда не годились. Сергей даже схватился одной рукой за сердце. Другой он указал на уток и тяжело выдохнул:
- Накорми!
Теперь по законам сценического искусства ему следовало упасть замертво, а мне, орошая землю слезами, исполнить последнюю волю старшего товарища.
Но так далеко Сергей заходить не собирался - вечером деловая встреча! Я направился через анфиладу клеток к Сарданапалу. Во мне теплилась надежда, что мешанка в моих руках сделает самую вредную птицу отдела более приветливой. Но не тут-то было. От голода Сарданапал стал ещё злее.
Я миновал клетку с марабу, оставил позади птицу-секретаря и нерешительно остановился перед клеткой с мускусными утками. Сарданапал рвался ко мне, наваливаясь на сетку мощной грудью и злобно кусая металл.
«Самое глупое в такой ситуации - войти в клетку», - подумал я.          
Спасти меня могла только скорость. Я выдохнул и влетел в дверь.  
Сарданапала подобная скорость изумила. От удивления он поднял хохол так, что заслонил себе глаза.    
Пока утиный главарь тужился понять, что происходит, я опрокинул мешанку в кормушку и «очистил помещение».
Остальные утки, видимо, меня просто не заметили. Зато внезапно появившийся корм их напугал. С кряканьем они забились в дальний угол и полезли друг другу на головы.
На обратном пути я чуть не врезался в Сашку-секретаря, который вылез из зимника. Ужасно вскрикнув и хлопнув крыльями, он развернулся на одной ноге и снова исчез в доме. Оттуда он стал громко ругаться.
Когда я добрался до крыльца дома, мои нервы натянулись так, что на них можно было играть, как на арфе. Не по-детски тяжело вздохнув, я сел возле Сергея. Теперь посетители могли нас принять за отца и сына.
Устало глядя сквозь сетку, я видел, как из зимника появилась голова с гусиными перьями за ушами. Она, видимо, раздумывала, можно ли телу позволить выйти или лучше поберечь его в зимнике?
Судя по всему, голова склонялась к последнему. Вдруг она возмущённо заверещала, и непослушное тело вытолкало её наружу. Своих мозгов у него не было, а к чужим тело не прислушивалось. Высоко поднимая жёлтые ноги, оно стало носиться по клетке и по-глупому хлопать крыльями. Голова гневно трясла гусиными перьями и убеждала тело прекратить безобразие. Про таких, как Сашка, говорят, что они живут без царя в голове. У Сашки царь был в ногах.
Вдруг меня ударили обухом топора. Во всяком случае, мне так показалось. Я вскрикнул не хуже Сашки и повернулся. Позади покачивалась огромных размеров поварёшка. Над нею чернел гигантский закопчённый казан, а выше, как некая ещё не открытая планета, окутанная облаками розовой пудры, тускло светилось широкое лицо Тетериной. В атмосфере этого газового гиганта бушевала гроза.
- Расселся! – сказал рот, похожий на знаменитое красное пятно Юпитера. - И так от него пользы нет, а еще на крыльце сидит! Проходить мешает!
Я посторонился. Раскидывая пустые слова, Тетерина прошла к ванне и утопила казан среди льдин. Он прощально всхлипнул, пустил пузыри и скрылся.
- Одним проходить надо, а другие не дают. Сидят!
Я сердито подумал: «Работаешь забесплатно, а в тебя еще поварешками тычут! Где справедливость?»
Справедливости не было.
Сергей положил руку мне на плечо. В этот момент он должен был сказать слова утешения и убедить в том, что справедливость в мире всё-таки имеется.
Но сказал он другое:
- Чайку бы выпить. М-м?
    
11 клетка

Потирая спину, я последовал за Сергеем.
Комната, где работники пили чай, называлась столовой. Но единственным, что в ней соответствовало названию, был стол, похожий на хромую лошадь Пржевальского.
Словно попона его покрывала клеёнка с потёртыми ромашками. На ней, как на лугу, стояли чайник и чашки.
Левым торцом стол так давил на стену, что она чуть выгнулась в сторону улицы. Удивительно, что в этой выгнутой стене находилось совершенно плоское окно, которое до сих пор не выпало. Вероятно, его удерживала на месте обширнейшая многослойная паутина. Дневной свет проникал в комнату с трудом.
Конечно, следовало уже давно смести паутину, но коллектив отдела пошёл другим путём. Борясь с потёмками в бывшей конюшне Великого князя, работники никогда не выключали свет.
Ещё на этом окне всегда было много мух. Причём они не сидели, как у них принято, а лежали, устраивая огромные мушиные лежбища. Они лениво похлопывали себя по жирным брюхам и иногда переворачивались, подставляя солнцу другой бок. От загара зелёные мухи быстро становились чёрными.
Без сомнений главным украшением комнаты был шкаф. Его создали ещё до времён массового производства шкафов, и потому он имел своё лицо: его украшала искусная резьба, ненужная с точки зрения современного общества.
Когда в шкаф что-то ставили, он по-стариковски кряхтел и вроде бы даже покашливал. Вероятно, на него действовал сырой воздух помещения. Пару раз старик даже падал, потому что у него не хватало одной ноги и её заменили на протез из кирпича, который время от времени выезжал из-под шкафа сам собою. Тогда шкаф неловко хлопал дверцами, пытаясь схватиться за стену, и с глухим стоном валился на бок. Разноцветные осколки чашек и пиал разлетались по полу яркой восточной мозаикой.
Старика жалели, приводили в чувства при помощи молотка и снова ставили на кирпич.
Было в столовой и другое украшение. Напротив шкафа из стены выпирала металлическая печка, похожая на строгую дорическую колонну. В её основании имелась дверца, изначально предназначенная для угля. Но заглянув в нее, вы бы увидели синий цветок газа на стебле из тонкой чёрной трубки.
Однако больше всего меня удивила садовая скамейка, заменявшая стулья. Если скамейка была занята, служители садились на низкий верстак по другую сторону стола. На верстаке когда-то ремонтировали упряжь великокняжеские конюхи.
Когда мы с Сергеем вошли в столовую, скамейка была занята некоторыми сотрудниками. Особенно её занимала сотрудница Тетерина.
Мы присели на покрытый телогрейками верстак, и я, к несчастью, оказался напротив Тетериной. Она вперила в меня взгляд и принялась им неспешно и обстоятельно высверливать во мне дыры.
Чтобы отвлечься от пёстрого лица, я стал рассматривать клеёнку с ромашками. Отверстия в ней делали разные люди и пользовались при этом разными предметами. Некоторые отверстия были круглыми и обугленными по краям. Их могла прожечь своим взглядом вредная Тетерина.
Между нами стояла тарелка с буханкой. Я подозрительно её оглядел: не из ванной ли?
Гульнора взяла нож и начала резать хлеб. Сергей налил мне и себе коричневый до черноты чай: мы начали завтракать.
Странная мне попалась чашка! Она была склеена из половинок разных пиал: бело-синей и зелёно-красной. Но склеились они хорошо: чай не вытекал.
А хлеб, который мы ели, на самом деле был предназначен для фламинго.
- Что ж они так много хлеба жрут? - удивлялась завскладом, выписывая нам продукты. - На слона берут меньше!
- Хотите, чтоб мы вместо хлеба рачка заказали? - сурово отвечал Сергей.
Рачок был товаром дорогим, поэтому завскладом покорно выписывала лишние буханки. Но фламинго по рациону полагался чёрный хлеб, поэтому белый появлялся у нас только по праздникам.
В центре стола мутно блестела пыльная банка маринованной капусты. Она стояла тут всегда. Но я ни разу не видел, чтобы кто-то соблазнился её содержимым. Возможно даже, она сохранилась со времён княжеских конюхов, которые любили побаловаться остреньким.
Рядом с банкой веселила глаз тарелка с разноцветной карамелью. Она напоминала бассейн с тропическими рыбками. Карамель без фантиков густо облепляла рассыпавшаяся заварка. Съев конфету, я почувствовал, что чай индийский и высшего сорта. Скорее всего, со знаменитой Самаркандской чаеразвесочной фабрики.  
В соседней тарелке покоился кусок слишком жёлтого и чересчур пахучего сливочного масла. Оно тоже выписывалось со склада, но без остатка шло в пищу служителей. А запах его и цвет объяснялись тем, что в холодильнике вместе с продуктами хранились павшие птицы, ожидавшие подтверждения своей смерти у ветеринара. Однако даренному коню в зубы не смотрят, и Тетерина намазывала масло на хлеб щедрой рукой.
Сергей пил чай по-узбекски, аккуратно держа пиалу за донышко. Я жевал хлеб, заедая его хрустящими «тропическими рыбками». Стычка с Тетериной отошла на задний план, рассеялась в воздухе вместе с чайным паром. Сотрудники в сумраке столовой неторопливо работали челюстями. Цыганские серёжки Тетериной мерно покачивались и вспыхивали, улавливая скудный электрический свет. Она уничтожала бутерброды с механической монотонностью. Вдруг мне показалось, что она робот, который работает на скандалах и несвежем сливочном масле.  
Сергей, прищурившись, поглядывал на Тетерину. У него явно была своя стратегия в общении с ней.  
Съев карамель, он обстоятельно вытер усы и тут же обмакнул их в чай, дымящийся голубым паром.
Я видел: у Сергея есть, что сказать, но, будучи опытным стратегом, он ожидает нападения Тетериной. И долго ждать не пришлось. Она облизала губы, стирая крошки вместе с помадой и, скользнув злым взглядом по соседям, заявила:
- Я так работать не буду! У меня страусы! У меня «мелкие»! - Тетерина мотнула головой в сторону черного хода.
«Мелкими» в отделе называли выводок эму, которые появлялись каждое лето и, естественно, поступали на попечение смотрителя за взрослыми птицами. Но Тетерину это не устраивало.
- Они, знаете, как гадят?
Сергея сильно заинтересовала зелёная карамель. Взяв её, он внимательно повертел конфету перед глазами. Затем подтянул к себе чайник с розочкой на пухлом боку и обрушил в опустевшую пиалу тугую струю чая.
- Ты ведь знаешь, - Сергей глядел сквозь стеклянный мушиный пляж, за которым протекал нескончаемый поток посетителей, - у Куролапова лебедей и уток ничуть не меньше. У Гули – все хищники. У меня - Пруд и пеликаны...
- Да? – от негодования Тетерина покрылась пятнами, пробившимися сквозь наслоения макияжа. - Зато у тебя юннаты!
Она проколола меня яростным взглядом. Я впервые понял, что слово «юннат» можно произносить с такой же ненавистью, как, например, «фашист».
Я почувствовал, что бледнею. Тетерина потянулась к тарелке и нервно стала делать новый бутерброд, хотя ещё не доела старый.
- А почему ты не наберёшь ребят? – теперь Сергей внимательно осматривал содержимое своей чашки.
Тетерина окончательно стёрла помаду и указала на меня откушенным бутербродом.
- А потом за них отвечать?  
Сергей удивлённо посмотрел на неё. Но возразить не смог. Как, собственно, и я после длительного размышления над этими словами.
Шеф пожал плечами и запил наконец съеденную конфету чаем.
Некоторое время Тетерина молча кромсала хлеб зубами.
Минут пять в столовой царила приятная и тёплая тишина. Я начал успокаиваться.
Вдруг Тетерина встала, да так, что все чашки зазвенели.
- Случись чего - хлопот не оберешься! Нет уж! Лучше я этого боласёнка шпынять буду!

12 клетка

Многие люди, узнав, что я работаю в зоопарке бесплатно, удивлялись такому проявлению энтузиазма в общем вялотекущем движении ташкентской жизни. Они задавали мне один и тот же вопрос:
- Кем же ты хочешь стать?
Выяснив, что меня привлекает профессия зверолова, умудрённые взрослые качали головами и начинали смотреть на меня сочувственно. Эта специальность казалась им такой же странной, как, например, искатель кладов.
Профессию я выбрал под влиянием книг о животных. Бианки, Сетон-Томпсон и Даррелл развернули передо мной захватывающие просторы неизведанного мира и взяли на себя ответственность за мою судьбу. Хотя об этом они, конечно, уже не узнают.
Авантюрный дух произведений о природе понимался тогда лишь с литературной точки зрения, а их подоплёка в виде отлова животных как заработка на жизнь, была чужда социалистической стране. Для этих целей имелась армия егерей на постоянной зарплате и сотни биологических институтов. Изъятие из природы животных частным лицом с целью продажи попадало под действие уголовного кодекса и низводило романтического зверолова до браконьера и спекулянта.
Впрочем, в то время уже появились первые отчаянные головы, которые пустились сквозь открывшиеся границы к недосягаемым ранее пампасам и саваннам. Правда, почти все эти люди вышли из среды барышников и сохранили привычку делать всё с оглядкой, отчего их действия носили мелко-криминальный налёт. Даже на вид такие звероловы больше напоминали торговцев левым «адидасом». Тем понятнее отношение к ним обычных ташкентцев, которые упорно пытались мне объяснить, что если даже моё будущее и не приведёт меня в тюрьму, то нормальным человеком с такой профессией я точно не стану.
Но так думали не все. Сергей, сам будучи барышником и зверопродавцем, не только приветствовал мой выбор, но всячески старался укрепить меня в данном решении. Тут стоит заметить, что у моего шефа, несмотря на спекулянтское прошлое и браконьерское настоящее, к животным была не столько корысть, сколько интерес, привитый теми же книгами о природе. И всё же скрытный образ жизни, сопровождавшийся вереницей шевелящихся мешков, переправляемых вечерами из одного зимника в другой, оставлял на личности Сергея заметный след. В этих мешках, как я потом убедился, могло оказаться всё что угодно: от обычных зеленых жаб до смертельно ядовитых змей. Причем понять, что находится в данный момент в конкретном мешке, было трудно. Конечно, Сергей старался прятать товар понадёжнее, но один прохудившийся мешок на долю змей всё же достался.

В тот день я пришёл в зоопарк позднее обычного. Меня удивила странная тишина, которая стояла на кухне в самое оживлённое время: в час кормления. Но ещё больше я удивился, войдя в столовую. На столе, между чашек с недопитым чаем, стояли почти все сотрудники отдела. Не хватало лишь Сергея. В центре возвышалась перепуганная Тетерина с размазанным по выпуклостям лица макияжем. В руке она держала швабру.
Некоторое время я и взрослые молча смотрели друг на друга. Создавалось впечатление, что они ожидали увидеть кого угодно, только не меня.
Потом сразу несколько рук схватили меня за шиворот и водрузили на стол. Удивление моё перешло все границы.
- А в чём дело? – спросил я.
- У Сергей-акя один гюрза убежал, - объяснила Гульнора. - Ждём, когда он идти назад и этого змею поймать будет.
- Га-а-ад! – Тетерина так тряхнула шваброй, что нас окутало облако пудры. Мы стали чихать. – Давно хотела на него телегу накатать! Теперь точно накатаю!
Наше скверное положение и не менее скверное настроение не располагали к разговорам. Стоять на столе было скучно. Единственным доступным развлечением было смотреть на мух и посетителей.
Прошло два часа, а Сергей не появлялся. Видимо, сидел в тёплом Обезьяннике и ел дефицитные фрукты. Тетерина накалялась всё больше. Её лицо покраснело вдвое против обычного. Остальные тоже нервничали.
Я предложил пустить в дом Сашку-секретаря, ведь он питается змеями. Всем эта идея понравилась.
- Кто пойдёт? – спросил стоящий на углу Куролапов.
Сотрудники переглянулись и промолчали.
Между тем завешенное паутиной окно темнело. Посетители появлялись всё реже, превращаясь из объёмных фигур в плоские силуэты. Лишь лампа да лицо Тетериной неярко светились в сумерках. Мы переминались с ноги на ногу: они стали затекать.
- У меня дети дома голодные! – с надрывом сказала Тетерина. – Плачут, мамку зовут!
Никаких детей у неё не было, но спорить мы не стали.
Наконец на кухне заскрипела дверь. Раздались знакомые шаркающие шаги, и в столовой объявился мой шеф. Он был в отличном настроении: видно, хорошо посидел в Обезьяннике.
Сергей с крайним изумлением уставился на нашу компанию. И тут Тетерина открыла рот. Она не закрывала его минут пять. И Тетериной никто не мешал: впервые мы были с ней солидарны.
Настроение Сергея сразу испортилось, и он бросился искать гюрзу. Полчаса мы внимательно прислушивались к звукам из кухни: судя по металлическому скрежету и проклятиям Сергея, змея заползла в подсобку, заваленную поломанными клетками, старыми тазами и прочим барахлом. Всё это запихивалось в комнатку без малейшей надежды когда-нибудь извлечь обратно.
Потом раздался вопль и всё стихло. Мы испуганно переглянулись. Вопль в равной степени мог быть вызван как победой, так и ужасом.
Через минуту снова зашаркали сланцы, и в столовой появился Сергей. Он держал за треугольную голову толстую, блестящую гюрзу. Она отчаянно дёргалась, пытаясь обмотаться вокруг запястья, и таким образом задушить шефа.
Мы замерли, превратившись в одно целое со столом.
Чтобы попасть в зимник к фламинго, где складировались остальные змеи, Сергею требовалось пройти через комнату. Но едва он шагнул вперёд, мы, не соображая, что делаем, попятились. Центр тяжести недопустимо сместился и наш отдел, звеня посудой, полетел на пол. Одновременно крышка стола махнула, словно крыло кондора и ударила Сергея по руке. Змея, вращаясь, взлетела под потолок. На миг она превратилась в воздушного змея, потом грузно шлёпнулась на поднятый край стола и покатилась к нам, корчась как огромный червяк. Лежащая на полу Тетерина заревела. В отчаянном движении она пихнула гюрзу черенком швабры, словно биллиардный шар кием. Гюрза пролетела по дуге и упала в старый эмалированный таз с остатками мешанки. Сергей в мгновение ока обернул его сдёрнутой со стола скатертью и спокойно продолжил прерванный путь.
Едва он скрылся, Тетерина, болтая тяжёлыми серьгами, вскочила и заложила дверь чёрного хода шваброй. А когда Сергей вежливо постучал с той стороны, наотрез отказалась открывать. В результате моему шефу пришлось возвращаться к фламинго и перелезать через сетку, что в сланцах делать очень неудобно.
И всё бы на этом закончилось, если бы бдительные посетители не приняли его за вора. Хотя он уверял, что работает в зоопарке и в доказательство предлагал себя понюхать (одежда служителей пропитана характерным запахом животных), шефа отвели в администрацию, где ему пришлось объяснять директору причину своего странного поведения. Уж не знаю, что он там говорил, но о гюрзе он, конечно, умолчал.
А когда Сергей вернулся к дворику с кривой калиткой, она оказалась закрыта на замок: так наш отдел отмстил ему за беспечность.                    
          
13 клетка

Постепенно я подружился со всеми работниками отдела. Даже Тетерина стала относиться ко мне помягче. Во всяком случае она больше не тыкала в меня поварёшками и не толкала кастрюлями. Иногда она даже становилась ласковой: за чаем просила не стесняться и брать больше конфет и печений. Хотя сама никогда и ничего для нашего стола не покупала.
Чаще всего я работал на Пруду. В его нижнем водоёме бултыхалась и толпилась по берегам пестрая группа уток: огари, пеганки, кряквы и различные нырки. Верхнюю обжила сердитая пара чёрных лебедей, к которым лишь по недоразумению могла залететь дикая кряква. Разобравшись, куда её занесло, она в панике взлетала и скрывалась за серебристо-зелёными кулисами плакучих ив. А промедли она немного, и лебеди бы стали её топить.
В густых зарослях ивняка на склоне обитал отряд похожих на солдат серых цапель. Они выходили на открытое место лишь в час кормления. Орудуя клювами, словно вилками, цапли быстро заглатывали свою порцию рыбы и вновь растворялись среди густых ветвей.
Остальной территорией владел серый журавль Журик. Он был большим хулиганом. Из птиц отдела Журик доставлял мне больше всего неприятностей. В какой бы точке Пруда я ни оказывался и как бы ни старался избежать встречи с журавлём, он всегда появлялся рядом и глядел злыми глазами из-под своей красной бухарской тюбетейки. Одновременно он начинал ритуальную чистку перьев: ставил их дыбом и, повернув голову назад, перебирал крепким клювом. Для посетителей это была мирная, даже, пожалуй, умилительная картина. Но затем происходило такое, что они ахали: Журик бросался на меня и начинал клевать. Это было очень обидно! Ведь он клевал того, кто приносил корм! При этом Журик по непонятным соображениям старался «отрезать» меня от своей кормушки, куда я нёс мешанку. Не желая рисковать, я высыпал корм на землю и перепрыгивал через ограду. Если же расстояние между мной и журавлём было слишком мало, бегство становилось опасным. Чтобы не получить удар в спину, следовало принять бой.
Видя, что Журик готов напасть, я делал выпад ведром. Журавль, слегка опешив, снова принимался перебирать перья. Тогда следовало перескочить забор. В отделе это называлось «натянуть Журику клюв».
Ещё на территории Пруда обитали журавли-красавки и стая шикарных, но нервных венценосных журавлей с коронами золотистых перьев. Несмотря на многочисленность, эта группа жила незаметно. Большую часть дня она скрывалась от «тяжёлой руки» Журика в правой части Пруда, за холмом, поросшим низким кустарником. Лишь дважды в день журавли выходили к кормушкам и быстро скрывались, стоило неподалёку показаться красной бухарской тюбетейке.    

14 клетка

Я в меру сил помогал всем служителями. И только Тетерина не подпускала меня к своим птицам.
- Не надо мне тут! - говорила она. – Напортачишь чего, а потом отвечать!
И встряхнув огромный помятый тазик с мешанкой, шла кормить своих драгоценных эму.
Это недоверие меня огорчало. Правда, кое в чём Тетерина была права. Если в отделе и были по-настоящему опасные птицы, то это безусловно эму.
И дело не столько в их силе, сколько в глупости.
Кроме того, у них шалили нервы. Достаточно было резкого движения, чтобы птицы с ногами тираннозавров припускали по загону сломя голову.  
Единственным человеком, на которого эму реагировали иначе, была Тетерина. Увидев её, они забивались в угол, ложились на землю и закрывали глаза.    
Эму дважды в день получали сытную мешанку, но всегда выглядели голодными. С утра до вечера они вышагивали по загону, пробуя на вкус всё, что попадётся. Публика жалела «несчастных птичек», ругала служителей и пичкала эму сухими листьями американского клёна, искренне считая, что именно этим питаются австралийские птицы. Других наших питомцев такая пища сразу бы свалила, но эму не показывали даже лёгкого недомогания. В их в загоне и убирать было почти нечего.
Ежегодно у эму появлялись полосатые птенцы. Под напором общественного мнения Тетерина согласилась доверить их юннату. К каждому, кто появлялся в клетке, «мелкие» бежали с писком и принимались клевать пряжки ремней и пуговицы. Особенно они любили трепать шнурки, похожие на длинных червяков. Поэтому не раз, выходя от птенцов эму, я летел кубарем, наступив на развязанный шнурок.  

15 клетка

Вопреки желанию Тетериной, объявившей монополию на эму, мне всё-таки удалось за ними поухаживать. Произошло это, когда в их клетке провис потолок. Теперь эму бродили по ней, подпирая сетку головами, словно безрукие атланты.
Даже Тетерина понимала, что птицы в роли опорных столбов - это слишком, и перегнала их в соседний загон, куда открывался чёрный ход из дома.
Так у меня появилась возможность с ними познакомиться. Осталось только дождаться, когда Тетерина уйдёт на выходные.
Их у работника зоопарка, как и у большинства людей, два. Правда, у смотрителей за животными выходные обычно идут не один за другим, а с перерывом. Это не очень удобно, но у зоопарка свои законы. В субботу и воскресенье отдыхают самые уважаемые смотрители и работники администрации. Тетерина, разумеется, относила себя к «уважаемым» и даже «пожилым», хотя ей не исполнилось и сорока. Кроме того, она мотивировала своё особое положение семьей, которой надо уделять внимание.  
- А у молодых покамест семей нет. Так что поработают!
При этом вся семья Тетриной состояла из неё самой и мифического мужа, которого никто никогда не видел.
Как бы то ни было, Тетерина намертво отсутствовала в субботу и воскресенье. Но я долго не мог попасть в эти дни в зоопарк, поскольку меня забирали на дачу.        
И покормить эму собственными руками мне довелось лишь осенью, когда я уже пошёл в восьмой класс. Увы, занятие это оказалось таким же скучным, как и сами эму. Зато в те дни я близко сошёлся с Куролаповым.
Он как раз вышел из больницы, где ему что-то вырезали. Куролапов непрестанно описывал это событие во всех красках, охал и стонал, будто до сих пор находился на операционном столе. Он хотел, чтобы коллеги разделили его переживания, и мы их разделяли. Все кроме Тетериной, конечно. Она вообще была неспособна с кем-либо что-либо делить, будь это эму или переживания. Но Куролапов её чёрствости не замечал. К каждому встречному-поперечному он обращался как к родному и запросто завязывал душевный разговор, который нередко заканчивался обсуждением смысла жизни. Свою речь Куролапов пересыпал не очень изящными прибаутками, но в  поступках зачастую оказывался выше других.
Мое участие в жизни отдела Куролапов принял сразу. Он окружил меня таким вниманием, что даже его не очень тонкие шутки стали восприниматься как нечто естественное, вроде сопровождающего человека шарканья обуви.
Куролапов ежедневно приезжал из другого города, тратя на дорогу больше двух часов. Я уж не говорю о том, чего это стоило человеку, который был практически слеп. Как-то он рассказал, что почти полностью потерял зрение, когда в детстве упал с дерева и с тех пор различает лишь силуэты. Куролапов состоял в обществе слепых и имел белую трость, которой незрячие люди обычно нащупывают дорогу. Однако он ею не пользовался, и вряд ли кто догадывался о его недуге, когда Куролапов широкими шагами проносился через проезжую часть. Ориентироваться ему, как сове, помогал острейший слух.
Когда я спросил Куролапова, может ли он читать, он ответил:
- Если приспичит, могу различить строчки. А буквы уже нет.
За десять метров Куролапов не видел ничего, но это не мешало ему почти бежать сквозь толпу посетителей, задевая их ведрами. Делать всё быстро его побуждал бурлящий характер. Причем каждое новое столкновение с посетителями завершалось выговором со стороны Куролапова, и огорошенные его нахальством люди не спорили. И всё же он вечно чего-то не успевал, опаздывал на автобус домой.
Будучи очень общительным, он всегда думал о чём-то своём. В разгар многолюдного чаепития он мог подолгу и очень обстоятельно ковыряться в зубах.
- Ты бы хоть вышел, - делал замечание Сергей.
- Зачем? - удивлялся Куролапов. - Я-то вас не вижу!
    
16 клетка

Из птиц мне больше всего нравились фламинго. Они требовали особого внимания. Приготовление мешанки для них занимало больше времени, чем кормёжка всех прочих птиц.
Кроме того мы с Сергеем отвечали за ряд клеток с цементными бассейнами, что протянулся параллельно бывшим княжеским конюшням. Там жили разнообразные утки и серебристые чайки, к чьим внезапным взрывам «хохота» я долго не мог привыкнуть.  
В первой клетке этого ряда обитала пара лебедей-кликунов. Уборка у них каждый раз оборачивалась сражением и требовала большой храбрости.                                                    
Дальше шли водоплавающие помельче. Особенной популярностью у посетителей пользовались мандаринки и каролинки, похожие на детские игрушки. В их просторной клетке под потолком висели дуплянки, поскольку эти утки гнездятся в деревьях.
Жили у нас павлины и пёстрые фазаны. Но всё-таки самыми красивыми были фламинго. Даже вечно покрытые ташкентской пылью они выделялись изяществом. Если же проходил дождь или во вновь отремонтированный бассейн поступала вода, то перед порозовевшими птицами собиралась толпа, какой не бывало даже у клетки со львами. Недаром среди огромного многообразия живых существ символом гармонии стали именно фламинго!
Но, как ни удивительно, для этих красивых птиц необходима грязь. В природе фламинго живут на морских и озёрных берегах, где строят из глины гнёзда-башенки.
К сожалению, большинство посетителей плохо разбиралось в биологии этих птиц. Нам часто приходилось слышать упрёки в плохом отношении к фламинго. Мы терпеливо объясняли, что грязь предохраняет нежные перепонки птиц от высыхания, но в ответ очкастые студенты саркастически усмехались, а седые аксакалы осуждающе цокали языком и шли смотреть обезьян.
Из-за того, что бассейн в клетке фламинго протекал, вода в нём появлялась не чаще чем раз в неделю. Мы страдали от невозможности что-либо изменить и чуть не обливались слезами, глядя на буклеты зарубежных зоопарков, где алые фламинго махали крыльями на фоне изумрудных газонов.
Кормить птиц мы старались разнообразно. Добавляли в мешанку побольше моркови и свеклы, где содержится каротин, придающий фламинго розовую окраску. А что под грязью её не разглядеть, так в этом мы не виноваты.
Несмотря на усердно разводимую жижу, у некоторых фламинго всё-таки иногда пересыхали перепонки. Кожа трескалась, и в неё проникала инфекция, после чего стопы опухали.
Мы покрывали злополучные ноги различными мазями, однако это не всегда помогало.
Как-то я несколько дней не появлялся в зоопарке, занятый сдачей экзаменов, а Сергей «выпал» из жизни отдела, обтяпывая очередное «дело». Он появлялся лишь утром, чтобы, не переодеваясь, раскидать по кормушкам мешанку, после чего исчезал в сопровождении подозрительных личностей.
Когда мы снова встретились, он хвастливо пошелестел толстой пачкой купюр, после чего мы начали обход подопечных. Когда мы дошли до последнего загона, то увидели фламинго с такой опухшей ногой, что он уже не мог на неё наступать. Передвигался он, едва касаясь больной стопой земли, и отставал от сородичей, когда те толпой перемещались по клетке. Держать его на публике не следовало, и мы заперли больного в зимнике.
Затем Сергей принялся искать виновных, но с ним никто не хотел разговаривать. Как справедливо заметила не очень справедливая Тетерина: «Сам довёл птицу, а сам бесится!»
Но беситься было с чего: вылечить фламинго можно было только одним способом – лишить его больной ноги.  
В тот день мы хмуро сидели в столовой под мутно-жёлтой грушей лампы, и чай был не в радость. Хорошее настроение было только у Тетериной, наверное, нам назло.  
- Как же он будет с одной ногой? – буркнул Сергей. – Если бы утка, это я могу себе представить. А здесь такие ходули!
Но я и одноногую утку себе не представлял.
- Может, ему костыль сделать?
- Лучше сразу голову свернуть, - посоветовала Тетерина, запихивая за щеку облепленную заваркой карамель.
По быстрому взгляду, которым её одарил мой шеф, я понял, что он готов сделать с ней именно то, что она предложила насчёт фламинго. Тетерина отодвинулась к краю скамейки, но не ушла. Видно, уж очень было любопытно, чем закончится консилиум.
- Если б он была собака, - сказала Гульнора, - было бы проще: один нога больше, один меньше - мелочь!
Других предложений не поступало, и в наступившей тишине было слышно, как Тетерина дробит во рту карамель.
- Так! – сказал Сергей, и все посмотрели на него. – Будем делать протез!
Тетерина поперхнулась, и Гульноре пришлось огреть её по спине. Обстановка разрядилась: нам уже давно хотелось поколотить Тетерину.  
Проектировать протез Сергей поручил мне. Он полагал, что сделал самое главное – подал идею. А облекать её в материальную форму было для него не интересно. Он считал это делом техники. На самом же деле именно тут и начинались главные сложности.
Намучился я с этим протезом ужасно! Во-первых, его следовало сделать лёгким, во-вторых, прочным, а в-третьих, устойчивым к агрессивной сырой среде, проще говоря, к грязи. Хорошо бы, чтоб он был ещё и красивым. Но это условие я отмёл сразу, как невозможное для выполнения в условиях простой советской квартиры.
Как следует порывшись в ящиках, я нашёл бигуди, алюминиевую трубку и пластмассовую крышку от литровой банки. Когда мама спросила, для чего мне всё это нужно, я лаконично ответил: «Для протеза». В ответ она лишь пожала плечами.
К вечеру протез был готов. Крышка играла роль стопы. Шурупом она соединялась с алюминиевой трубкой, которая в свою очередь должна крепиться к ноге фламинго при помощи толстого резинового бигуди. Я считал, что лучшего протеза невозможно придумать, и фламинго не сможет ему не обрадоваться. По-моему, даже стоило потерять ногу, чтобы носить такой прекрасный протез!
На следующее утро я кое-что в нём доработал и пришёл в бывшие конюшни, когда там уже пили чай.
- Вот! – я поставил протез на стол и сел рядом с Тетериной.
- Это чиво? – она наморщила узкий, густо напудренный лоб. – Для цветов, что ли?
- Взбивалка! – сказал Куролапов, в упор рассматривая моё произведение. – Взбивать что-нибудь!
- Это протез для фламинго, - ответил я.
- М-м! – Сергей взял искусственную ногу и потыкал пальцем в бигуди. – А это что?
- Бигуди, - ответил я.
- Зря стараетесь, - Тетерина бросила на стол шарик скомканного фантика. – Всё равно он окочурится!
И она отправилась к своим любимым эму.
Мы проводили взглядами её широкую солдатскую спину.
- Хорошо ей, - сказал Куролапов. – Её страусов палкой не убьёшь! Позавчера у посетителя платок съели. И хоть бы хны! А фламинго – животное тонкое, деликатное.
- Ничего, ничего, - ответил Сергей. – Сейчас мы его поставим на ноги. Тогда Тетерина умоется!
- Да она сегодня уже умывался, - махнула рукой Гульнора. – А потом полчаса пудрился.
После чая мы вынесли фламинго из зимника, где он по выражению Сергея «проходил курс реабилитации» и укрепили протез на прооперированной ноге. Затем вышли из вольеры и стали ждать. Что-то заставило меня обернуться, и я заметил, как в запылённом окне мелькнул розовый ляган Тетеринской физиономии.
- Если он встанет, это будет большая победа науки! - сказал Куролапов.
Тут фламинго медленно поднялся и, прихрамывая, зашагал к остальным птицам, оставляя в грязи круглые следы пластмассовой крышки.
- Знаешь, что я думаю, - сказал мне Сергей. - Тебе надо идти в протезисты. Вот твоё настоящее призвание!
Этот фламинго стал настоящей достопримечательностью нашего отдела. Он ещё не один месяц прожил в стае сородичей, удивляя посетителей своей искусственной ногой.            

17 клетка        

Однажды, придя в бывшие конюшни из школы, я увидел на кухне журавля-красавку. Несколько таких птиц жили на Пруду. Правда, на фоне воинственного Журика они были малозаметны, как статисты, играющие на одной сцене со знаменитым актёром.  
Красавка оказалась ручной. Увидев меня, она подошла и стала изучать пуговицы на моей рубашке. Не зная, чего ждать от незнакомой птицы, я бочком прошёл в столовую. Красавка двинулась следом.
В столовой сидела Тетерина и пила молоко из трёхлитровой банки. Под её крупным, похожим на перезревшую сливу, напудренным носом белели молочные «усы».
- Откуда журавль? – я сел на садовую скамейку.
- Твои дружки притащили.
- Какие дружки? – удивился я.
- Пионеры. Все вы одна шайка-лейка!
Я с опаской посмотрел на журавля. Обойдя стол, он продолжал изучать мои пуговицы.
- И молочко для него принесли. Хорошее молочко! Попробуй. В магазине сейчас такого нету.
Она плеснула молока в пиалу и подвинула ко мне. Оно действительно оказалось вкусным.
- Разве журавли его пьют? – я вытер рот ладонью.
- Только дай! Да кто ж им даст, – Тетерина подмигнула и снова приложилась к банке.
Я поставил пиалу на край стола. Красавка наклонила голову набок, внимательно глядя на молоко. И вдруг стала его черпать клювом, то опуская, то поднимая голову. На её щеках «выросли» молочные «бакенбарды».
- Видал, как хлещет! – Тетерина взболтала остатки молока. – У журавлёв губа не дура!
И она опустошила банку.  
Вытирая руки старым полотенцем, вошёл Сергей. Судя по ошмёткам капусты и моркови на усатом лице, сегодня он воспользовался услугами электрической овощерезки.
- Совсем никого не боится! – проницательно заметил он. - Молодая ещё. Можно сказать, птенец!
- Сколько ей, по-вашему?  
- Максимум год, - уверенно ответил Сергей. - Уж в чём в чём, а в журавлях я, брат-юннат, разбираюсь!
Тетерина усмехнулась. Она хотела сказать что-то неприятное, но вместо этого икнула.    
Красавка удивлённо посмотрел на Тетерину.
- Ей бы сейчас со взрослыми журавлями улететь, - вздохнул Сергей, - которые бы дорогу на юг показали. Да, видно, не судьба!
Он грустно посмотрел на птицу, которая теперь изучала лохмотья обоев на стене. Потом Сергей сделал глоток чая и ушел бороться с овощерезкой дальше.
А на следующий день в отделе появилась бабушка в красном платке. Она уверяла, будто журавль принадлежит ей и улетел из её сада. Мы решили устроить очную ставку.
Но долго сомневаться не пришлось. Увидев старушку, журавль стал танцевать, хлопая крыльями и высоко подпрыгивать. А та смеялась и журила птицу, легко шлёпая по серой спине.  
- Во как две старушки развесились! – сказала бабушка.
Сергей перестал улыбаться, искоса посмотрев на меня.
- Какие старушки?      
- Да мы с ней! – бабушка кивнула на красавку. – Она у меня шестнадцатый год живёт. Видно, под старость мир посмотреть захотела!
Старушка ловко обхватила птицу, сложив её длинные ноги подмышкой, и унесла. А Сергей спешно засобирался на Пруд и меня почему-то с собой не взял.

18 клетка

Я счищал тину с бортика верхнего бассейна на Пруду. Одновременно мне приходилось следить за чёрным лебедем, поскольку он мог быстро подплыть и вырвать веник.
Вдруг мне показалось, что вдоль ограды пробежала кошка. Я слегка удивился, потому что кошек в зоопарке никогда не встречал. Особенно меня удивил её хвост в форме вопросительного знака. Раньше я такие видел только у обезьян. Но тут я подвергся нападению лебедя и быстро забыл о странной кошке.  
Закончив работу на Пруду, я с новыми синяками на руках вернулся в бывшие конюшни. И там мне сообщили, что утром из Обезьянника сбежал капуцин - южноамериканская обезьяна. Этот вид использует цепкий хвост в качестве пятой лапы и отличается необычным волосяным покровом вроде чёрной шапочки, из-за которой и получил своё имя.
Тогда я не был знаком с потрясающими умственными и физическими способностями этих обезьян, поэтому решил поймать беглянку.
Сбежавший капуцин первым делом отправился за территорию зоопарка. Однако побродив по городу и, не сумев добыть хлеб насущный, он вернулся и начал воровать.
Проще всего было столоваться в нашем отделе. Незакрытые вольеры, куда легко проникнуть, имелись у нас и у Копытных. Но Лошади Пржевальского и верблюды не могли предложить ничего кроме сена и отрубей. Утиная мешанка с овощами и зерном выглядела куда привлекательнее! Кроме того в нашем дворике стояли несколько мешков со свеклой и картошкой.  
Конечно, для капуцина - это спартанская пища, зато добыть её можно было в больших количествах.
Своим новым «домом» он избрал развилку в ветвях старого платана. Это дерево росло в вольере, который мы использовали для передержки птиц, и накрывало густой кроной обширное пространство. Отсюда капуцин и стал совершать набеги.
Больших опустошений он не производил, но порванные мешки раздражали сотрудников. Особенно они раздражали Тетерину. Выйдя во двор и обнаружив в мешке очередную дыру, она подолгу ругала капуцина. А тот, прячась, в листве, с ужасом смотрел на ярко раскрашенное лицо Тетериной и её блестящие серьги.    
Когда у меня появилось свободное время, я стал наблюдать за обезьяной. Капуцин действовал, как профессиональный вор. Сперва, сидя в развилке платана, он оценивал обстановку. Убедившись, что служители удалились на безопасное расстояние, капуцин скатывался с дерева, хватал картофель или свеклу и возвращался в убежище.
По результатам моих наблюдений служители устроили за чаем совет. Больше всех кипятилась Тетерина, поскольку капуцин по недоразумению своровал пару крупных картофелин, отложенных ею для себя. После ряда выдвинутых и отвергнутых предложений я вспомнил про способ, которым африканцы ловят приматов. Заключается он в следующем: охотники берут ящик, делают в нём дыру и прячут внутрь фрукт размерами больше отверстия. Глупая обезьяна засовывает в ящик руку и хватает плод. Но вытащить его не может, а отпустить не догадывается. Охотнику остаётся неторопливо подойти к животному и сунуть его в мешок.
- М-м! – сказал Серегей.
- Никаких «м-м»! – крикнула обворованная капуцином Тетерина. – Ловите щас же! Этот паразит моих детей без картошки оставил!
Спорить с бездетной Тетериной никто не стал. Исполнение плана поручили его автору, то есть мне.
Ловушку я соорудил из ящика, в котором нам привезли капусту, а внутрь положил самое большое яблоко. Затем я с трудом водрузил ящик на вольер для передержки птиц и спрятался. Сверху за моими действиями подозрительно следил капуцин. Он понимал, что происходит что-то неладное, но всех деталей постичь не мог.
С первого захода у меня ничего не вышло. Капуцин не полез лапой в ящик, поскольку не догадывался, что там лежит яблоко. Я понял, что сначала нужно добычу к ловушке приманить.
Я снова забрался на разваливающуюся под ногами кучу разного хлама и обложил ящик кусочками яблока. Затем спрятался в дом и стал наблюдать сквозь пыльное окно.
Куски яблока примат заметил сразу. Цепляясь хвостом за ветки, он спрыгнул с развилки и стал поглощать приманку. Однако уничтожив её, он даже не подумал заглянуть в ящик. Капуцин сиганул на дерево и принялся оттуда следить за дальнейшими событиями.
Тетерина, смотревшая вместе со мной через окно, смачно выругалась. Ей нужно было идти во двор за минтаем, а она не могла этого сделать из-за моей «охоты».
Понимая, что задерживаю работу отдела, я ещё раз совершил восхождение к ящику и повернул ловушку таким образом, что яблоко стало видно между деревянными планками.
Я снова занял место у окна. Наконец капуцин заметил яблоко, но лезть в ловушку не торопился: он наелся приманки и голод его больше не беспокоил.
Я готов был провалиться на месте. Пожиравшая конфеты Тетерина спросила, долго ли будет продолжаться этот балаган? Оставалось ждать, пока капуцин вновь проголодается. Но Тетериной я этого говорить не стал.
Вдруг моё внимание привлекли суетливые движения обезьяны: капуцин спустился на крышу вольера, в нерешительности посидел там, глядя куда-то вниз, потом кинулся обратно. Так повторилось несколько раз. Проследив направление его взгляда, я всё понял. Капуцин подбирался к ванной!
- Он хочет пить! – воскликнул я.
Беглец, можно сказать, был у меня в кармане. День выдался жаркий, а  доступных источников воды, кроме ванной, рядом не было.  
Я оставил тактику африканских охотников и прибегнул к собственной сообразительности.
Во дворике стояла большая клетка, куда мы помещали принесённых посетителями ворон и грачей. К счастью, сейчас она была свободной. Я поставил внутрь вместительную миску с водой, а ванну накрыл широкими досками и мешковиной. Затем к отрытой двери клетки приладил бечёвку и, взяв противоположный конец, укрылся в доме.
Капуцин по-настоящему страдал от жажды. Увидев миску с водой, он не колебался ни минуты. Он влетел в клетку и стал жадно пить.
Тут же дверь с грохотом захлопнулась, и бывшую конюшню потряс победный крик служителей, мало чем отличавшийся от крика африканских охотников. Пленник зашёлся визгом. Однако он не выпустил миски даже когда Сергей, скрючившись, забрался в клетку и начал запихивать капуцина в мешок.
Через десять минут беглец был водворен в Обезьянник, а Сергей с миской вернулся в отдел.
На другой день на нашем столе появился пышный сливочный торт: благодарность наших коллег за пойманного капуцина.

19 клетка
      
Постепенно я познакомился и с другими секциями зоопарка. Чаще всего я бывал в Попугайнике.
По идее, он относился к нашему отделу, но в силу каких-то административных, а может, и политических причин, был выделен в независимую структуру. «Попугайники» этим очень гордились и смотрели на нас свысока. И было отчего. Они не мёрзли зимой на Пруду и не отбивали молотками примерзающие замки на клетках. Находящаяся по соседству котельная обеспечивала Попугайнику постоянную температуру внутреннего помещения и уверенность в завтрашнем дне.
Правда, иногда в котельной из-за невнимательного отношения к оборудованию взрывались котлы, после чего очередной дежурный отправлялся в больницу. Отлежавшись там неделю-другую, он со свежей повязкой на месте ожога возвращался на рабочее место. И всё успокаивалось до следующего взрыва.
Ещё в зоопарке имелись Аквариум, Обезьянник, Отдел млекопитающих и Виварий, где жили крысы. Часть крыс из Вивария убегала, создав в зоопарке подпольную популяцию. Администрация боролась с незаконным формированием грызунов, но результаты борьбы появлялись только на бумаге. Кроме того к секциям, не связанным с непосредственной экспозицией животных, относились Кормокухня и Ветеринарка.
С последней мне пришлось познакомиться ещё в первые дни работы. Из-за того, что условия для птиц у нас были далеко не идеальными, мы то и дело носили кого-нибудь из питомцев в чистое здание ветчасти. Оно притулилось за экспозиционной территорией, под раскидистой кроной черешни.
Ветеринары занимались лечением птиц неохотно, поскольку оно значительно отличается от лечения млекопитающих. А специалистов в этой области у нас не было. Так что внимания докторов удостаивались только самые крупные и самые ценные птицы. В основном пациентами становились чайки с расстройством желудка и непонятно отчего лысеющие журавли. Более мелких птиц мы лечили самостоятельно. Помогало в этом образование Сергея: он второй год учился на четвёртом курсе сельхозинститута.
Попугаи болели реже. И это была ещё одна причина для гордости ухаживающих за ними служителей. Из них в нашем отделе чаще всего бывал Помпей Енукидзе.
Он имел внешность грузинского царя, властителя легендарной Колхиды. Остроносый профиль оттеняли гордо развевающиеся чёрные кудри. Сверху, как корона, сияла смуглая лысина. Почти двухметровый рост и  широкие плечи довершали мощное впечатление.
При этом Помпей удивительно походил на попугаев, за которыми ухаживал. И характер он имел соответствующий: любил поболтать и поесть сладкое.
Едва я устроился работать юннатом, Помпей пригласил меня в Попугайник посмотреть его хозяйство. Хозяйство меня потрясло. Оно делилось на два корпуса: собственно Попугайник и Голубятню. Вопреки названию, голубей в Голубятне не было. Зато тут обитали самые экзотические птицы зоопарка - турако. Они напоминали огромных соек и были окрашены в разные оттенки зелёного. Этих птиц из лесов экваториальной Африки называют ещё бананоедами. Правда, никаких бананов они у нас не ели, поскольку тогда это был дефицит.
Турако минуты не могли посидеть спокойно. Они то появлялись в наружной клетке, то исчезали в тёмном зимнике. «Вот так, - думал я, - они и живут в джунглях, на секунду мелькнут в кронах зелёным огнем и снова пропадают в листве».
Привлечённые изумрудными всполохами в клетке, посетители подолгу простаивали перед Голубятней, надеясь на более подробное знакомство с турако. Но нашим экзотическим экспонатам не было никакого дела до почтеннейшей публики: неожиданно прорезав полумрак изумрудной молнией и стряхнув с крыла зелёный блик солнца, турако снова растворялись в беспросветной черноте зимника.
В книгах я прочёл, что яркий окрас бананоедов объясняется тем, что в их перьях есть особое вещество - туракин.
Впоследствии я много помогал Помпею. Иногда нам случалось пересаживать турако из одной вольеры в другую. Это было маленьким удовольствием, поскольку птицы так нервничали, что казалось, у них вот-вот случится разрыв сердца. И после каждого прикосновения к их оперению на руках оставалась переливающаяся зелёная пыль. Будто мы держали не птиц, а изумрудных бабочек.
Без толку постояв перед клеткой турако, посетители переходили к чёрным какаду. Тут кто-нибудь обязательно восклицал: «Ну и рыло!» Просто счастье, что какаду не понимают людей: им было бы крайне неприятно дни напролёт слушать подобные «комплименты».
Чёрных какаду можно назвать антиподами турако, их отражениями в кривом зеркале. Главное у какаду - не по размеру большой клюв, который придаёт этим попугаям вечно удивлённое выражение. Помпей дружески называл какаду «шнобелями».
Из-за огромных клювов их глаза съехали наверх и немного к затылку. Всё в них было неказисто. «Шнобели», казалось, это понимали, и стеснялись посетителей. В отличие от своих молниеносных соседей чёрные какаду подолгу сидели в углу клетки, вероятно, предаваясь тягостным размышлениям о несовершенстве нашего мира вообще и себя в частности. Иногда, видимо, в особенно сильные приступы ипохондрии, они оглашали зоопарк душераздирающими криками, от которых кровь стыла в жилах, а из рук самых нервных посетительниц выпадали сумочки.  
Экспозицию Голубятни продолжали три пары крупных ожереловых попугаев. Ничего интересного в них не было, но они хотя бы не прятались от публики, и, дойдя до их клетки, люди, наконец, переставали думать, что они зря потратили деньги на билет.
Ближе к концу обитали орлы-карлики. Они действительно имели суровый облик орлов, но размерами не превышали голубя. Это выглядело немного комично, но больше - удивительно. Я сам слышал, как некоторые дети убеждали родителей, что перед ними орлы, которые «в детстве сильно болели».      
Замыкали экспозицию, или наоборот начинали (как посмотреть) говорящие вороны Вова и Роза. О них я расскажу позже.
В главном здании Попугайника, в просторных стеклянных вольерах, сидели разнообразные крикливые аратинги и не менее крикливые ары.
В большинстве птицы выглядели неплохо, но некоторые страдали облысением из-за нервных расстройств. И это неудивительно. Котельная, рядом с которой стояли Голубятня и Попугайник, одновременно служила мастерской зоопарка, и оттуда часто неслись отвратительный скрежет железа и оглушающие удары молота. Отдохнуть от шума Помпей уходил в наш не столь тёплый, но куда более тихий отдел. Однако попугаи этого сделать не могли, отчего некоторые из них приходили в ужасное расстройство, и не менее ужасное состояние. Небольшие передышки случались в выходные и после очередного взрыва беспризорного котла.
Пожалуй, самым интересным из обитателей Попугайника был крупный зеленокрылый ара по кличке Пижон. Он любил танцевать. Стоило кому-нибудь негромко запеть, как Пижон начинал приплясывать: он кружился, взмахивал крыльями, притопывал и кивал головой.
Особенно ему нравился рэп. Услышав его, Пижон подпрыгивал, раскачивался и оглашал зоопарк дикими криками. Посетители пугались, и нам приходилось объяснять, что это просто один из попугаев слушает радио.  
    
20 клетка

В середине осени из какого-то чрезвычайно длительного отпуска вышла Екатерина Сергеевна - начальник Птичьего отдела.
Объявившись на рабочем месте, она взялась за разболтавшийся коллектив. На этом его вольница закончилась.
До сих пор мне казалось, что официального начальника отделу не полагается, а роль «старшего» исполняет Сергей. Во всяком случае, к его мнению прислушивались все. То есть все кроме Тетериной. Но оказалось, что роль руководителя он взял по собственной инициативе, полагая, что приносит себя в жертву ради пользы дела.
Колючие глаза вернувшегося начальства смотрели через необыкновенно толстые очки и могли кого угодно поставить на место. Под этим взглядом присмирела даже Тетерина.
Количество гостей у нас быстро убавилось. А коллектив в полном составе был направлен на чистку запущенных стоков на Пруду и в отжимах между клетками, которые не видели веника несколько месяцев и давно были включены природой в естественный круговорот грязи.      
За глаза Екатерину Сергеевну звали Мымрой Сергеевной. Но несмотря на жёсткость характера, она пользовалась большим уважением. Ведь вышла она из той же студенческой среды, что и основная часть её подчинённых.
Однажды, когда я особенно отличился на чистке Пруда, Мымра Сергеевна спросила, кем я, собственно, хочу быть? Ради чего я отираюсь в отделе и покрываюсь грязью, позволявшей мне даже в самом полном троллейбусе ездить абсолютно свободно?
Я в который раз с готовностью изложил планы на будущее. Услышав этот разговор, Куролапов покачал головой:
- Зачем тебе это надо?! - с откровенным непониманием спросил он. - Посмотри на меня. Ни семьи нормальной, ни денег. Я почему в зоопарке работаю? Потому что здесь корм взять можно. А на ловле птиц разве заработаешь?
Куролапов знал, о чём говорил, и говорил это, не стесняясь начальства. Каждое воскресенье он продавал пойманных певчих птиц на Тезиковке - блошином рынке в старой части Ташкента. Но выручал за свою добычу меньше, чем тратил на её ловлю и содержание.
Мымра Сергеевна вздохнула и ничего не сказала. Подавлять энтузиазм было не в её правилах.
А молчание, как известно, знак согласия. Я обрадовался, поскольку тоже уважал Мымру Сергеевну, ведь она своими глазами видела Даррелла, когда тот снимал фильм в Джейраньем питомнике в Бухаре! Шутка ли? Если бы она ещё видела и живого Бианки, то мне бы осталось на неё только молиться.  
После возвращения начальницы все праздники отдел стал отмечать не в сумрачном помещении отдела, а у неё дома, который находился недалеко от зоопарка.
Однажды, встретив Новый год, мы вышли из её квартиры прогуляться по свежему воздуху. Снег приятно похрустывал под ногами и переливался в свете фонарей, как фольга от конфет. Мы неспешно пошли в сторону зоопарка.
А у его ворот неожиданно встретили директора. Усталый, с белыми искрами в бороде, он в компании замерзших сторожей гнал обратно сбежавшего сивуча.

21 клетка

Новые сотрудники зоопарка быстро становились небрезгливыми. Через месяц работы с животными они напрочь забывали суровый закон «Мойте руки перед едой!» В таких условиях у служителей развивался иммунитет необыкновенной силы.
За столом, глядя на руки рабочих, можно было легко узнать, чем они занимались. Кровавые подтёки на ладонях говорили о недавнем приготовлении завтрака для хищников, приставшие к локтям ошмётки моркови и свеклы - о готовке мешанки для фламинго. Чешуя минтая на пальцах и штанах свидетельствовала о том, что их обладатель ухаживает за пеликанами и чайками. Но кто посмеет упрекнуть в нечистоплотности замученного зоопарковской круговертью служителя?
Главное место на нашем столе занимал хлеб. Его выписывали вдосталь. Мы замачивали хлеб в ванне, во дворе, после чего использовали для приготовления корма. Если по каким-то причинам хлеб в отдел не приходил, за ним можно было сходить в Слоновник, где буханки стояли высокими стопками, словно узбекские кирпичи из самана.
Кроме того наш отдел получал овощи, зерно и мясо для хищных птиц. Но другие продукты мы покупали за свои кровные. Например, нам не полагался рис, что в условиях Средней Азии большой минус, ведь главное блюдо здесь плов!
А вот сотрудники Обезьянника ничего не покупали, потому что питание приматов мало отличается от человеческого. Этому отделу выписывали даже подсолнечное масло!
К обеду в Обезьяннике собиралось так много служителей, что становилось тесно. И почти всегда тут был персонал Копытных, который в своём отделе буквально перебивался с хлеба на воду. А самая странная еда появлялась на столе Вивария.
В ветхом здании с бесконечными крысиными клетками была своя, очень особенная обстановка, главными элементами которой были серебристая статуя Сталина и огромная настенная карта Узбекистана, нарисованная вручную ещё в начале прошлого века. Сотрудники Вивария ели всё и о личной гигиене не беспокоились: в такой обстановке микробы не выживали.
Для крыс часто привозили просроченные продукты из магазинов и сгружали в заваленном рухлядью дворике Вивария. Здесь стояло характерное «амбрэ», которое заставляло держаться подальше наших «аристократов» из Попугайника и Обезьянника.
Заведующий Виварием Ильдар походил на своих грызунов. У него было острое лицо с выдающимися вперёд зубами и прерывистый мелкий смех. Если бы крысы могли смеяться, они смеялись бы именно так. А ещё у него был девиз: «Человек - часть природы, значит, он может есть всё!» Доказывая это, Ильдар никогда не страдал желудочными недугами.
На гостей, которые, несмотря на запах, осмеливались посетить Виварий, тамошние блюда производили неизгладимое впечатление.
- Разве ЭТО можно есть? – ужасались новички.
В ответ заведующий Виварием произносил свой знаменитый девиз и принимался за еду.
Опустошив тарелку, он заключал:
- Всё живое устроено одинаково. Если крысы это едят, то и мне можно, а уж коли они не станут, то и мне нельзя. – Ильдар поднимал палец с давно не стриженым когтём и добавлял: - Имейте в виду, ЧТО БЫ НИ СЛУЧИЛОСЬ, Я СВОИМ КРЫСАМ НЕКАЧЕСТВЕННОГО ПРОДУКТА НЕ ДАМ!  

22 клетка

Иногда в нашем отделе крали павлинов и фазанов. Старые вольеры служили плохой защитой, а желающих украсить этими птицами свои частные дома было немало.
Мы латали древнюю сетку, но вскоре на ней появлялись новые порезы.
Кражами в основном занимались мальчишки, которые за полцены сбывали птиц на Тезиковке. Иногда на Пруду они ловили уток. И, наверное, именно они виноваты в том, что произошло с Вовой и Розой.
Пожалуй, это были самые известные и любимые животные зоопарка. Оба прожили тут больше двадцати лет и досконально изучили нравы посетителей. Вороны обманывали их как детей.
Любимым развлечением Вовы и Розы было сунуть в ячейку сетки палочку и отвернуться. Кто-нибудь из публики обязательно пытался схватить палку и сразу получал удар клювом. Боль страшная! Знаю по себе. Но со временем я научился обманывать Вову и Розу их же способом. Я останавливался у клетки воронов и делал вид, что смотрю в другую сторону, не обращая внимания на палку. Вова или Роза быстро теряли терпение и передвигали палку ближе ко мне. Но я по-прежнему её «не замечал». В сильном раздражении вороны почти полностью выталкивали палку наружу. И тут я быстро выдёргивал её, вызывая страшный гнев птиц. Поняв, что они проиграли, птицы прыгали вдоль сетки, ругались друг с другом и швыряли в мою сторону всякий сор.
Вороны были говорящими. Правда, произносить умели всего два слова: «Вова» и «Роза». У них были низкие хриплые голоса.
Большую часть жизни они провели в Голубятне, в первой клетке. Причём в следующую клетку никого не сажали, чтобы вороны не травмировали соседей. По части травм Вова и Роза были большими специалистами! Но потом их почему-то переселили из относительно новой Голубятни в старые клетки Фазанника.
Единственное, что тут могло уберечь от краж, это способность фазанов поднимать дикий шум. При малейшем испуге они делали «свечу», врезались в верхнюю сетку и оглашали зоопарк надрывными криками. Голоса их были лишены приятности, но тарарам поднимался, что надо. Правда, воронам это не помогло.
Порезы на их сетке появились в первую ночь после переезда. Я сказал об этом новому заведующему Птичьим отделом Ибрагиму, человеку с печальными и влажными глазами. Моё предупреждение он выслушал с обычным безрадостным видом. Затем повернулся, и, не говоря ни слова, ушёл в бывшие конюшни. Ушёл, как ходил всегда, не вынимая рук из карманов.  
Другие служители тоже предупреждали его, что за воронами охотятся.
А через месяц, проходя мимо Фазанника, я увидел, что Вовы в вольере нет. Роза одиноко ходила по клетке и не интересовалась любимыми палочками. Не знаю, кому мог понадобиться старый ворон, а главное, как удалось справиться с сильной птицей?
Как ни удивительно, этот случай не повлиял на бдительность Ибрагима: вскоре из Фазанника исчезла и Роза.

23 клетка
    
Пока я работал юннатом, безалаберная жизнь Птичьего отдела менялась. И не в лучшую сторону. Когда отделом заведовала Мымра Сергеевна, почти все сотрудники, кроме, пожалуй, Тетериной, были глубоко увлечены работой с птицами. Но, хоть наша маленькая республика и была демократической, независимой всё-таки не являлась, подчиняясь администрации зоопарка.
Развал начался с моего шефа, который продолжал сомнительные деловые операции, упорно пытаясь разбогатеть. Постепенно дело дошло до того, что он появлялся на работе лишь на пару часов. Сергей кое-как раскидывал корма по клеткам и убегал, прихватив из подсобки очередной таинственный мешок. Случалось даже, что я сам выполнял всю работу на Пруду и в клетках водоплавающих. В такие дни Сергей даже не переодевался. Убедившись в моём присутствии, он интересовался, все ли живы, после чего исчезал среди посетителей.
Терпеливая Мымра Сергеевна не раз намекала, что добром это не кончится. И оказалась права: слухи о бизнесе моего шефа дошли до директора, и он с треском выгнал Сергея из зоопарка. Потом я не раз думал, что же всё-таки для него было важнее: деньги или интерес к животным? Но, честно говоря, так и не разобрался.
После ухода Сергея по зоопарку прошла волна инспекторских проверок, которые выявили множество недостатков.
Удивительно, но уволенный Сергей, которого зоопарк будто бы стеснял, стал проводить здесь больше времени. Нередко он целые дни просиживал в сумрачной столовой, забыв о своих раньше столь важных делах. Теперь он никуда не бежал, ничего не прятал и лишь с тоской смотрел на Куролапова и остальных. Я видел, что ему очень хочется переодеться в потрёпанные джинсы, футболку «Техас» и отправиться в клетки. Он то и дело предлагал кому-нибудь помочь с кормлением, и тогда Мымре Сергеевне приходилось ему напоминать, что он тут больше не работает.
А потом ушла и сама Мымра Сергеевна. Как оказалось, она взяла на себя ответственность за «самодеятельность» Сергея и прочие недочёты.
Её место занял Ибрагим, человек с печальным лицом, который не любил животных вообще и птиц в частности. Бывшую конюшню Великого князя, где ещё недавно работали весёлые и счастливые люди, наполнила атмосфера унылости и равнодушия.  
Первым не вытерпел Куролапов. Он написал витиеватое, сдобренное плоскими шутками, заявление, которое, разумеется, тут же было удовлетворено. Следом ушли и остальные: все кроме Тетериной.
Мы остались с ней вдвоём среди незнакомых серых людей и почти сдружились. Теперь я помогал ей кормить страусов, а она в доверительных разговорах со мной ругала Ибрагима и хвалила Мымру, которую (надо же!) раньше недооценивала.    
Но и Тетериной хватило ненадолго. В конце концов она устроила Ибрагиму грандиозный, с истинно тетеринским размахом, скандал и уволилась, заявив, что без неё страусы сдохнут от тоски. Со страусами, конечно, ничего не случилось, но мне оставаться в отделе больше не хотелось. Я собрал свои дневники, карандашные наброски животных, пересёк дворик с ванной и, ни с кем не простившись, вышел в калитку, которая как прежде, болталась на одной петле и где по-прежнему висела табличка «Посторонним вход запрещён».
Я снова стал посторонним.