2015 №8

Дядя Ваня Череп

У меня было много игрушек. Плюшевый медвежонок, две гэдээровские куклы, пупс в залихватской кепке с каким-то уголовным подтекстом (когда-то у него в руках была еще и приклеенная гармоника, которую я с отвращением оторвала). У пупса были удивительно кривые ноги, непонятно, как бы он смог на них ходить, да еще наяривая на трехрядке. Были игрушечные собачки. Была огромная советская кукла, некрасивая и нелепая; стоило ее положить, как она с громким стуком смеживала пластмассовые ресницы: «Клац». В конце концов ресницы ей я отрезала, пользуясь мамиными маникюрными ножницами. Раскаяние, которое я потом испытала, было ужасным: я рыдала и плакала так, что у меня затряслась голова. Предприимчивая мама принесла мне бутылочку папиной жидкости для ращения волос — уже тогда папа стремительно лысел. На бутылочке была этикетка: лысый человек поливает голову этой волшебной жидкостью. Почему человек оставался лысым — до сих пор неясно: то ли жидкость не помогала, на что намекали производители, то ли он только начал оздоровительные процедуры. Мама предложила мне регулярно мазать куклины укороченные ресницы папиной жидкостью — и тогда они вырастут снова. Я с сомнением рассматривала папину лысину, но ресницы мазала регулярно. Мне казалось, что они немного удлиняются.
О куклах я очень заботилась. Они были тепло одеты, подпоясаны бинтиками, которые в доме водились в изобилии — родители были врачами, каждый день кукол ждал вкусный обед, приготовленный в кастрюльках из набора «Маленькая хозяйка». Но с самого раннего детства был у меня задушевный друг, самая любимая игрушка — череп. Самый обычный человеческий череп с нижней челюстью на пружинке. Его звали Дядя Ваня Череп. Папа принес его из мединститута, где тогда преподавал. Кормить Дядю Ваню было одно удовольствие — у него ведь открывался зубастый рот: ам — и скушал кашку! А чтобы ему не надуло в ушки, я надевала на него мою шапочку типа конькобежной, с мысиком на лбу. Ушек у Дядя Вани не было, только дырочки, но я все равно очень заботилась о своем любимце. А спал он со мной, в моей кроватке, ласково поглядывая на меня зияющими глазницами. Как крошечный Гамлет в пижаме, я прижимала к себе своего единственного друга:
— Спи, Дядя Ваня Череп, спи. Баю-бай, баю-бай.

Зуева

Я не очень любила гулять. На улице подстерегали разные опасности: микробы, о которых много и красноречиво рассказывал папочка. Страшные пьяные. Бешеные собаки. Старуха Лазаревна. Большие мальчишки. Главной опасностью была Зуева. Это была девочка пяти лет, моя ровесница, страдавшая удивительной болезнью под названием «гигантизм». От других болезней люди становились хлипкими и чахлыми. А от этой болезни румяная девочка Зуева к пяти годам достигла роста воспитательницы, а в объемах превосходила ее вдвое. Она носила мужские ботинки и одеяние, напоминавшее хитон или тогу. В тугие косички были вплетены яркие бантики. В садике мы были в одной группе, но там Зуева более или менее находилась под контролем взрослых. Чтобы остановить развитие ужасной болезни, ей не разрешали много кушать. Только обычную детсадовскую порцию, которой, конечно, гигантше было мало. До смешного мало. По советским законам коллективного воспитания, каждый день назначались дежурные. Дежурным следовало накрывать на столы, а после еды — убирать посуду и счищать объедки с тарелок в огромный алюминиевый бак с надписью «Для отходов».
Зуева очень любила дежурить. Содержимое тарелок она счищала себе в рот. Правильнее сказать, в пасть. А за столиком она сидела — вернее, громоздилась — напротив меня, с трудом уместив большое тело на детском стульчике с хохломским рисунком. Она внимательно смотрела на меня серо-голубыми глазами, холодными, как глаза какой-нибудь Брунгильды. Она пристально рассматривала каждый кусочек еды на моей тарелке. Она провожала взглядом каждое движение ложки от тарелки до моего рта (вилок нам не давали). Она хриплым шепотом спрашивала меня: «Ты не хочешь эту котлетку?» Загипнотизированная тяжелым взглядом, я тайком пододвигала ей тарелку. Ягоды из компота следовало засунуть в рот, но ни в коем случае не проглотить. Разложив крошечную раскладушку, расстелив постель перед дневным сном, следовало достать ягоды изо рта и тайно передать их Зуевой, которая мрачным великаном маячила за моей спиной. Но даже это не тяготило меня. Пойманная нянькой за очищением тарелок известным способом, Зуева горько плакала в углу, как обычная пятилетняя девочка, которой она и была. Бедная, больная девочка.
Во дворе маленькой великанше Зуевой хотелось играть. Другие дети, куда более проворные и ловкие, чем я, убегали при ее виде. Я уже тогда плохо видела и ощущала невыносимый груз дефекта личности под названием «совесть». Может быть, это был дефект «сострадание» — не могу точно сказать. Это мешало бегству. Может быть, многие герои оказались на эшафоте по этим двум причинам: неповоротливость и совесть. Тяжелая рука ложилась на мое плечо, хриплый бас вопрошал: «В резиночку?» Я обреченно кивала. «Резиночкой» называлась игра, при которой сшитая бельевая резинка натягивалась на ноги двух стоящих девочек, а третья прыгала, выделывая замысловатые антраша и зацепляя резинку в виде разных геометрических фигур. Фигуры назывались «тяп-ляп», «треугольник» и как-то еще. Если девочка не справлялась с фигурой, считалось, что она «окаралась», и прыгать могла уже другая, ранее стоявшая девочка. Я плохо помню названия фигур и туров, потому что прыгать мне не удавалось. Прыгала, сотрясая все вокруг, только Зуева. Один конец резинки находился на моих ногах, а другой был натянут на урну. Всем удавалось смыться. Если Зуева ошибалась, она громко и задорно вопила: «Чур, не считово!», что означало продолжение пытки. Энергии у больной девочки было много, игра продолжалась часами. Особенно тяжело было играть зимой. Ноги от долгого стояния немели, тело каменело, я, как маленький генерал Карбышев, замученный фашистами, стояла на морозе, в темноте рано наступившей ночи. Зуева прыгала, как Годзилла, раскрасневшись и вспотев. На небе мерцали тогда еще видимые мной блеклые звезды, намекая на тленность и бренность всего земного. Вваливаясь домой в жестяной от холода цигейковой шубе, расстегивая пуговицы онемевшими пальцами, я отвечала непослушными, словно чужими губами на мамин светский вопрос, как, мол, прошло гулянье: «Мы играли в «резиночку» с Наташей Зуевой». Наташей Зуевой из страны Бробдингнегов…


Физические упражнения

В одном дедушка и папа были полностью согласны: мне необходимы физические упражнения. Целыми днями и вечерами я читала книжки и рисовала. Гулять, как я уже говорила, я не любила. В целом я была проворной и подвижной, но с психомоторикой явно было что-то не так. Я постоянно падала и ушибалась, запинаясь и зацепляясь за все, за что можно было запнуться и зацепиться. Зрение было плохим. Папа приобрел маленькие детские гантельки и крошечную штангу. По утрам мы делали с ним зарядку: он мощно поднимал большую штангу и вскидывал вверх руки с чугунными гантелями. Я рядом возилась со своими спортивными причиндалами. Это продолжалось недолго; каким-то загадочным образом я подставила руку как раз под папину штангу. Ноготь пришлось снимать у врача специальными хирургическими ножницами. До этого я сломала руку, бросившись к дедушке на даче, когда плохая девчонка стала дразнить меня: «Это мой дедушка! Это мой дедушка!» Дикая шекспировская ревность опалила мое сознание, то самое «чудовище с зелеными глазами», которое довело до преступления Отелло. Я ринулась к дедушке, сошедшему с электрички, запнулась об собственные ноги и рухнула на землю, сломав ручку. Мне было три года. Вскоре после этого дедушка купил мне в Москве маленькую детскую швейную машинку, которая по-настоящему шила! Он взял кусочек тряпочки, заправил в машинку нитки, крутанул колесико… По непонятным причинам мой палец оказался как раз под швейной иглой. Палец был прошит насквозь, ноготь тоже снимали у врача. Я рыдала.
Дедушка купил мне коньки. Это были замечательные фигурные коньки, беленькие, со шнурочками и крючочками. Зашнуровать их самостоятельно мне не удавалось. В садике меня в наказание оставляли на веранде, запрещая играть с детьми, пока я не научусь завязывать на ботинках бантики. Завязать шнурки бантиком мне до сих пор нелегко. Дедушка стоял передо мной на коленях, пыхтя, шнуруя мне коньки. Он привел меня в секцию фигурного катания, чтобы я физически развивалась. В секции мне очень понравилось: на льду катались маленькие девочки в таких же беленьких, изящных коньках. Ими командовал тренер, седовласый мужчина, очень строгий. Меня поставили в один ряд с девочками, а дедушка с любовным предвкушением моего обучения и последующего триумфа стоял за бортиком корта. Он улыбался. Он хотел меня подбодрить. Подбадривать меня было не надо, я была энергична, как и полагается спортсмену. Тренер давал команды: ехать два шага вперед. Скользить. Тормозить. Как выполняли команды девочки, я не помню, потому что немедленно ударилась головой о лед. Проворно встала и упала уже на живот, стукнувшись лбом. На лбу появилась большая шишка, и начал заплывать глаз. Я залихватски улыбнулась дедушке, который уже не улыбался, а пробирался к входу на каток. И упала на бок, стараясь выполнить очередную команду тренера. Немедленно встала. Разбила коленку. Сквозь гул в ушах прислушалась к командам тренера. Но он уже ничего не говорил, прочно держа меня за шиворот. Подбежал, скользя на льду, дедушка. Я улыбнулась ему окровавленными губами и подмигнула заплывшим глазом. Тренировка только началась, все еще впереди, дедушка!
— Заберите вашу девочку. Пожалуйста, заберите! — убедительно и со страхом в голосе сказал тренер дедушке. — Она профнепригодна. Ей не надо заниматься фигурным катанием.
Чтобы опротестовать обидное заявление и порадовать дедушку, я каким-то образом извернулась, сделала скольжение и упала, проехав лицом по льду довольно большое расстояние. Дедушка и седовласый тренер не успели ничего сделать. Я оказалась куда проворнее их.
…Когда за мной к дедушке приехал папа, дедушка как-то поник и говорил виноватым голосом. Так обычно вел себя папа во время перевоспитания. А тут роли поменялись. Папа увидел меня, и брови его поползли вверх. Так выглядели молодогвардейцы в краткий промежуток между пытками в гестаповских застенках и расстрелом. Губы были разбиты, глаз заплыл, на лбу красовалась чудовищная шишка, а на щеке — кровавая ссадина. В руке я держала красивые беленькие коньки, что подарил мне дедушка. Другой, забинтованной рукой я почти не владела.
— Мы с дедушкой занимались фигурным катанием, — бодро сообщила я с нарушениями дикции. — В следующие выходные будем делать движения назад, назад… — я показала движение и немедленно упала спиной на телефонный столик. Быстро встала, подобрала коньки, и папа на руках понес меня в машину, довольно холодно простившись с дедушкой.

Сачок

Однажды дедушка купил мне сачок. Меня следовало не только развивать физически и умственно, но и прививать любовь к коллекционированию, к изучению природы. Тем более что мы часто бывали на даче. Сачок был упоительным: ярко-желтый, из накрахмаленной марли, натянутой на проволочный обруч. Обруч крепился к гибкой деревянной палке. На сачке была этикетка: «Женская исправительно-трудовая колония № 2». Смысл надписи был неясен. Зато с сачком было все понятно. Я буду юный энтомолог. Буду коллекционировать насекомых и изучать их. Так сказал дедушка.
Я немедленно принялась размахивать сачком. Он с шумом прорезал воздух. Меня просто невозможно было оторвать от сачка. В переполненной электричке я тайно целилась на головы пассажиров. Демонстративно поднимала сачок почти до потолка. Махала им в воздухе. Совершала массу других манипуляций, чтобы привлечь внимание к моему сачку, ярко-желтому и абсолютно новому.
— Я поймаю бабочку, дедушка! — орала я на весь вагон, томясь от охотничьего азарта. — Я поймаю самую красивую бабочку! Я подарю ее маме! Я поймаю жука, дедушка! Помнишь, такого жука с зелеными крыльями! Тебе подарю! Я всех поймаю своим сачком! Я юный энтомолог!
Все два часа поездки были сущим адом для пассажиров, дедушки, мамы и для меня. Я громко и невоспитанно делилась своими планами поимки всех возможных насекомых. Все они предназначались для подношения маме, дедушке, папе, Андрею Коротаеву и многим другим знакомым. В конце концов, я нахлобучила сачок на лысую голову какого-то дяденьки, и сачок у меня временно отобрали, боясь, чтобы я не помешалась. Я была очень кроткой и жалостливой девочкой. Я отбирала у злых детей пауков-косиножек, которым маленькие садисты отрывали ножки, чтобы посмотреть, как они дрыгаются совершенно автономно от самого паука. Я запустила камнем в голову мальчишке, который обижал котенка. Я следила, чтобы другие дети не рвали цветочки в садике, потому что цветочкам тоже больно. Сачок превратил меня в кровожадного охотника.
Наконец мы приехали в деревню. Мама и дедушка отправились в огород, где у них было много дел, а меня с сачком отпустили гулять. Я просто-таки бросилась на улицу, близоруко оглядываясь в поисках жертвы. Какой-нибудь изумительной бабочки с радужными восхитительными крыльями. Или вот стрекозы, переливающейся перламутром… Было начало мая. Едва проклюнулась зеленая травка сквозь бурую, прошлогоднюю. Насекомых не было. Даже крошечной мухи, даже комарика — вообще никого. Буддийская пустота и тишина. Я бежала со своим желтым сачком, щурясь и вглядываясь в пространство, замирая, делая стойку, прицеливаясь, наводя сачок на воображаемую жертву… Мне просто необходимо было кого-нибудь поймать. Так я добежала до деревенского пруда. У берегов лед уже растаял. У кромки воды сидели огромные сизо-черные жабы, раздуваясь и курлыкая. Они были покрыты бородавками, сквозь раздувающееся в любовном томлении брюхо просвечивали внутренности. Жабы были медлительными и тяжелыми, как камни. Я накрыла сачком самую большую жабу и ловко перевернула его. Проволочный обруч согнулся под тяжестью добычи. Это была настоящая добыча! Не жалкая эфемерная бабочка или там стрекоза, о которой и говорить-то нечего. Тяжелая, шевелящаяся добыча была в моем сачке. Со всех ног я бросилась домой, обеими руками удерживая сачок с жабой в равновесии.
Мама накрывала на стол. На этот стол я и вывалила содержимое сачка, задыхаясь от восторга.
— Мама, это тебе! — успела выкрикнуть я прежде, чем закричала мама.
Черная лоснящаяся жаба на столе продолжала раздуваться и курлыкать. Ее глаза мудро сияли, как мамины драгоценные камни.